Нидейла Нэльте №1

Птица-жар

Птица-жар
Работа №368 Работа снята с конкурса. Нарушение требований уникальности

Солнцеворот в этом году славили особенно буйно, а гуляли безудержно. Казалось, что семь неурожайных лет, измотавших деревню, наконец позади, и бескрайние поля полбы, гречихи и проса радостно шелестели на теплом летнем ветру. Заливные луга щедро отдавали сочную зелень скоту, крутые бока которого лоснились под полуденными лучами Ярила. Весь честной люд с облегчением выдохнул и хором возносил благодарственные молитвы Господу, хотя каждый втайно знал, кого следует задобрить за щедрый урожай. Проходя охотничьими стезями по околице выселка, то тут то там встречались замшелые, заросшие сорной травой и давно забытые идолы Перуна. Только как опустились на грешную землю натужливые голодные годы, обремененные засухами, хворями да проливными косохлестами, так и отскоблили невидимые заботливые длани лики идолов. А стоило запоздалым морозам побить долгожданные всходы озимых, так расчистили древние капища, затрещали сальные свечи у изножий божков, закоптились плошки с целебным разнотравьем, пропитанным нутряным жиром. То тут, то там на пеньках среди леса находили освежеванных кроликов, только что выловленных из силка, развевались подвязанные к веткам кряжистого, переломанного годами дуба домотканые ленты с узорами. И каждый рассвет, под купиной у большого, покрытого толстенным мхом черного валуна появлялась дюжина еще теплых гусиных яиц.

Люди перешептывались, что как ни хороша и полезна новая вера, а негоже забывать старых богов-кормильцев. Шибко осерчали они, что отвернуться от них посмели, вот и покарали неразумных голодом да моровыми хворями. О чем только, у печи сидя, не балакали, но при этом нет-нет, да и лезли рукой за пазуху, чтобы нащупать под холщовой рубахой нательный деревянный крест, на кожаном гайтане носимый, да сжать его покрепче в кулак. Так, ровно в кулаке десницы не услышит святой крест их богохульные, поганые речи. Боги не прощают обид и святотатства, а паче того – забвения. Боги, они ревнивые. Как вздорная баба, не столько хочет себе побольше барахла к рукам прибрать, сколько не потерпит, чтоб у ее товарки что покраше появилось.

Давеча в деревне готовились к большим гуляниям. Собирали травы, искали сушнину, складывали кострища. И хоть и называли теперь древний поганый праздник по-новому – день Ивана Купала, отмечали его ритуалами и заговорами, предания о которых сохранились от предков, передаваясь из уст в уста. И ночь сегодня наступала особливая. Заговоренная.

Лебедяна с подругами с самого рассвета ушла в поля. Там они набрали охапки целебных пахучих трав. После отправились в березняк и наломали молодых березовых веток, да нарезали широких лубяных полос. Начиная с обеда, они сядут плести венки, мастерить туеса, сопровождая все это наговорами и шепотками. Ближе к вечеру, когда зажгут первые лучины, к ним подтянутся самые древние бабки и затянут беззубыми ртами тихие напевные речи. То ли песни, то ли сказания, то ли быль, то ли небыль. Но именно в этот момент придет время для каждой молодухи плести тот самый заговоренный венок, который с наступлением ночи она украсит тонкими восковыми свечами, опустит на воду тихой Серебрянки и будет с замиранием сердца следить, к какому берегу отправится ее судьбина…

– Здравствуй, красна девица, – раздалось за спиной Лебедяны тихое приветствие, а сидевшие коло нее подружки прыснули от смеха. Молодой широкоплечий парень не смутился под их смешками и смело встретил обращенный на него взор ясных очей девушки. Лебедяна лишь кивнула, не посмев ответить вслух, и скромно потупила взгляд на свои пальцы, которые по-прежнему вплетали травы и цветы в большой венок, лежащий на ее коленях.

– Красивый венок, добрый. – Юноша прочистил горло и оправил рубаху, подпоясанную нарядным кушаком. – Ты, наверное, хочешь, чтобы он прибился к красивой заводи по ту сторону Серебрянки.

– Не по нашему уму знать, что уготовано судьбою. На все воля Божья. – Осмелилась прилюдно ответить Лебедяна, видя, как затаили дыхание сидевшие в кружке подружки и навострили уши старухи. Они больше не делали вид, что заняты вязанием или прядением пряжи. – А самой красивой запрудой нашей речки я считаю ту, что одесную у поводья. – Сказала, и кажется жаркий румянец коснулся ее молочной кожи. Длиннющие светло-русые ресницы снова скрыли бирюзовы очи и бросили на щеки густые тени. Белесые, почти прозрачные кончики ресничек, как маленькие угольки, загорелись огоньками, ловя последние лучи заходящего светила.

Запруда, о которой сказала девица, находилась на берегу их заимок, чуть выше того места, где на поверхность выходили несколько животочных ключей. Там издревле было заведено набирать воду. А еще, именно эта запруда располагалась напротив небольшой кузницы Любомира, стоящей на отшибе.

Любомир не мог оторвать взгляд от ее точеного, будто росой умытого лика. Не зря им говорил местный староста, что ангелы существуют и сходят на нашу грешную землю, чтобы пресекать наветы, изгонять из буйных голов мысли темные, да помогать страждущим в лихие часы. Нежные, как чесаный лен, волосы были заплетены в тугую косу, толщиной с его запясток, а Любомир мог с уверенностью сказать, что мало кто из местных молодцев мог похвастать такой силой в руках, как он. Тонкие, почти невесомые локоны вились вдоль нежного, ровно из белоснежной медвежьей кости выточенного, лика со справным носиком. Небольшие, крутые завитки серебрились и за ушками, почти полностью сокрытыми кольцами очелья, украшенного червленым бисером и скатным жемчугом, и струились ниже, вдоль тонкой, как у белой лебеди, шеи. Лебедяна не была самой взрачной молодкой на выселке, но уже много лун именно она являлась Любомиру в ночных мороках. Он просыпался в мокрой нательной рубахе и жадно глотал студеный воздух пересохшими устами, глаза его невидяще таращились в чернильную темноту, а кулаки судорожно сжимались, ровно продолжая сминать шелковистые локоны. Эти сны не мучили молодого парня, не мутили рассудок, заставляя серчать и впадать в дурь. Знал он, что не ровня красавице, не отдадут за него. Но сегодня был тот день в году, когда молодые могли вольно разговаривать и, держась за руки, прыгать через костры да бродить по лесу в поисках заповедного цветка папоротника.

– Выйдешь сегодня со мной? – не думая, выпалил Любомир. Старухи на него аж зашикали, замахали сухими, скрученными в узлы дланями. Бобылем его считали в поселении. И то верно, не было у него надела земли, не имел скотины. Семьи тоже не было. Его, сироту, на базаре побиравшегося, призрели много лет назад сердобольные люди, с голоду помереть не дали, да на амбаре ночевать позволили. Со временем Любомир в поселении пообтерся, нашел стоящую на юру заброшенную кузницу, где давно треснула и развалилась глиняная печь. Но он работы не боялся, печь отстроил и избенку быстро починил, наловчился горн раздувать, а постепенно и ковать начал. По началу заказов почти и не было. Так, по крохам. Кому плуг поправить, кому коня подковать. Недалече от их заимок стоял небольшой городок Крыжеч, и местный коваль Дерыда как раз туда и ушел на заработок. Но родственные узы так просто не разомкнешь, не сорняк поди, с корнем не вырвешь. Тому кузнецу и сыпались все просьбы родни да бывших односельчан. Любомир не тужил да на соседские избы не засматривался, ему всего хватало, главное, что в руках сила есть, да огонь в горниле с ним в ладу был. А народ со временем тропку-то к нему прокладывал. Постепенно все, не торопясь. То гвозди кому, то скобы…

– Ужель решил нашу Лебедяну на гулянья звать? По тебе ли шапка? – Подала голос самая близкая подруга Лебедяны, Горесвета. – Ой, не ценишь ты к себе доброго отношения, забываешься… – надменно растягивая слова, продолжила она. А дряхлые старушки вокруг довольно захихикали беззубыми ртами и закивали седыми головами.

– Почему бы не позвать, – упрямо ответил Любомир. – Чай, не урод и не хуже ваших буду.

А сам кивнул головой в сторонку. Поодаль топтались молодые парни, которые смеялись и веселились, сами то и дело поглядывая на кружок молодых девиц, но при этом косясь и на жилистых старух. В воздухе уже носилось предчувствие праздничных гуляний, древние ритуалы ждали наступления сумерек. На большом лугу зажигали смоляные светочи и расчищали землю коло большого кострища. Запах медовухи и сбитня наполнял теплый вечерний воздух тягучими, сладковатыми струями, разбавляя горечь собранных заповедных трав. Пучки полыни, дурмана, плакун-травы и пижмы были развешаны повсюду, ими были украшены и сам луг и вынесенные из изб массивные, до бела выскобленные столы, покрытые самобраными скатертями и уставленные крынками с солениями, мочеными яблоками и дощатыми подносами с пирогами.

Светящийся жарким малиновым огнем солнечный диск, поворачивая на убыль, скользил к горизонту. Его провожали хоровыми песнопениями, щедрыми подаяниями и ритуальными заговорами старейшин. Церковный служка размахивал толстым кропилом из свиной щетины, щедро обдавая всех присутствующих святой водой, славя всеединого Господа и здравя паству с рождеством Крестителя. Как только солнце скрылось за лесом, и последние его лучи осветили небосвод багряным заревом, на лугу взметнулись искры главного кострища. Юноши и девушки взялись за руки и встали в длинные хороводы. Они надевали друг на друга сплетенные днем венки и подвязывали на пояс пучки полыни, чтоб отогнать подальше выбиравшихся в эту ночь из тьмы на вольницу леших, оборотней, водяных да мавок. Осенить себя святым крестом и пробормотать животворную молитву, конечно, все умели, но и про полынь забывать люди не решались.

Весь вечер Лебедяна с Любомиром, сплетя перста, водили хороводы, пели песни и плясали в общей толчее молодежи. Глаза девицы сверкали все ярче и ярче, особенно после того, как Любомир поднес ей пряный сбитень. Пили его из общего глиняного кувшина и впрогоряч. Крепкий, пьянящий напиток разгонял кровь и румянил щеки, подхлестывая безудержное веселье и пробуждая силы для главного таинства этой ночи. Схватившись за руки крепче прежнего, молодые прыгали через костер, следя за тем, как беснуются его сполохи, летя вослед. Хохотали звонко, весело выбирая, у кого искры взметнулись выше, кто прыгнул дальше, навстречу скорому счастью, а кто не совладал и разомкнул длани. Как только алчное пламя поглотило большую часть поленьев, парочки стали разбредаться по Лихолесью, отправляясь на поиски папоротникового цвета.

– Ты веришь в это, Лебедяна? – тихо шепнул Любомир на ухо девушке. Его жаркое дыхание опалило ее и без того разгоряченную кожу, а затылок укололи сотни невидимых игл. Лебедяна сплела их перста и прижала его руку к груди, любуясь на то, как теряется ее маленькая ладошка в мощной деснице кузнеца.

– По древним сказаниям, – прошептала в ответ, – в эту ночь, которую нынче кличут кануном Ивана Купалы, расцветает папоротник. Ровно в полночь лишь на мгновение показывается Перунов огнецвет. Говорят, если огненный цветок сорвать, можно обрести дивный дар. Но найти цветок папоротника трудно, ведь вся лесная нечисть этому препятствия чинит, козни строит, голову морочит. – Она остановилась и с серьезном видом уставилась на него, обхватив его колючие щеки маленькими ладошками, пробираясь взглядом в самую душу. – Если тебя окликнет кто, позовет со стороны знакомым голосом, шуметь станет – оборачиваться или откликаться ни в жисть нельзя. Добро, если только слуха или зрения лишишься, а можно и живота.

Углубились в Лихолесье. В самый темный час, когда на небосводе не было видно даже луны, а на землю опустилась чернильная ночь, Лебедяна услышала тихий мелодичный перезвон. Будто птичка щебечет или на гуслях перебирает кто. Между стволами осины в отдалении появилось тусклое красноватое сияние, Лебедяна двинулась вперед, а Любомир опасливо скрепил хват, не позволял ей отлучиться ни на шаг.

– Уйдем отсюда, Лебедяна, не смотри туда. Пойдем к реке, воды в эту ночь святы, очистимся от этого морока…

Лебедяна шла, не выбирая путь, ровно вел ее зов утробный, а Любомир крепко держал ее длань и ступал рядом. Вдруг дева вздрогнула всем телом и потянулась вперед, размыкая объятия и увлекаемая некой неведомой силой в глубь леса. К кустам, освещенным откуда-то снизу, изнутри. Она сделала пару осторожных шагов к резным листьям папоротника, отливающим багряными всполохами. В сумраке леса могло показаться, что они окроплены кровью, или, скорее, в сердцевине купины пламенеет свеча. Упав на колени, Лебедяна развела руками кружевные листья. Из центра куста папоротника вырастала стрелка с алым бутоном, похожим на горячий уголек.

Всматриваясь в чернеющий на фоне мистического зарева силуэт девушки, Любомир затаил дыхание. Он помнил все слова, сказанные Лебедяной, и не решался схватить любимую в охапку и бежать прочь без оглядки. Сглотнув подкативший к горлу ком, украдкой огляделся вокруг. Под ногами, словно маленькие светлячки среди кромешной темени, виднелись ярко-желтые вершинки Иван-да-Марьи. Сорвав, не глядя, полную жмень цвета, Любомир набил им рот и сосредоточенно перетирал зубами, высасывая терпкий, сладковатый сок. По старинному поверью, ивановские травы, запасенные в заповедную ночь до первой росы, обретали волшебную силу и давали защиту от нечисти. А уж сок цветков Иван-да-Марьи возвращал утраченный разум. Лебедяна потянулась руками к алому цветку, и в этот момент лес вздрогнул, а с покачнувшихся ветвей со скрипучими криками слетела стая летучих мышей, где-то неподалеку заухал филин. Любомир ощутил, как голову начало дурманить, а сам он затрясся мелкой дрожью и будто проваливался в липкую паутину. Судорожно сглотнув травянистый жмых, он тряхнул головой, потянулся вниз к голени и выхватил спрятанный за онучи короткий клинок, своими руками выкованный из булата. Не отводя тревожного взгляда от Лебедяны, очертил коло себя круг и, для порядка, перекрестился.

– Лебедяна, не тронь его!

Лебедяна протянула десницу к цветку, как только ее перста сомкнулись на нем, свечение исчезло, а девушка тихо вскрикнула, будто обжегшись.

– Свят! Свят! – закричал Любомир и ринулся вперед. Подскочив к бесчувственной девушке, он подхватил ее на руки, и, не разбирая дороги, понес прочь из полесья. Когда древлепуща осталась позади, а лунное светило озарило хрупкий профиль его драгоценной ноши, она пришла в себя, но пригрелась, и казалось, не имела ничего против того, чтобы оставаться в его дланях. Любомир вынес девушку к берегу Серебрянки и аккуратно поставил на ноги, но руки с талии убрал. Лебедяна повела его за собой, минуя уже порядком осоловелых сельчан, подхватила сплетенный загодя венок и пошла к той самой запруде, подле водоносных ключей.

– Здесь хочу к воде спуститься. Любо мне это место, – тихо сказала Лебедяна, окидывая взглядом мирное течение Серебрянки. Аспидно-черная гладь реки с россыпью свечей, укрепленных на сотнях спущенных на воду венков, походила на звездное небо. А над головой, повторяя ток речного русла, раскинулся бусами мерцающих и переливающихся звезд Млечный Кушак.

Молодые спустились к реке, скользя по разросшемуся рогозу и расплескивая хрусталь прибрежной воды.

– Есть огниво или кресло? – полюбопытствовала Лебедяна.

– Нет, не сподобился… – сокрушенно ответил Любомир, глядя на красивый тяжелый венок из зверобоя и горицвета, дягиля, живокости и полыни. На венке крестом возвышались четыре крученые свечи.

Лебедяна повертела венок, поправила свечи, укрепив понадежнее, и закусила губу жемчужными зубками, а у Любомира сладко заныли чресла, согревая изнутри и пьяня пошибче иной медовухи.

С недоумением глядя на него бездонным взглядом, она вопросила:

– Где же нам взять огня?

В это миг та ее ладонь, которая лежала поверх скрутки трав, дрогнула, будто уколовшись о колючку, а на кончике указующего перста затеплился небольшой огонек. Тихо вскрикнув, Лебедяна одернула руку и затрясла ладонью. Но неуступчивые сполохи продолжали взвиваться вверх. Пальцу было горячо, но пламя не обжигало, а, подрагивая, теплилось над самым кончиком перста, озаряя расширенные от оторопи очи Лебедяны красноватым светом. Поморгав пару раз, она в изумлении подула на палец, который держала сейчас перед ликом, ровно тоненькую церковную свечку, и огонек затух.

– От так да, – ошарашенно молвил Любомир. Юноша судорожно сглотнул и прочистил осипшее горло. – Как ты зажгла этот пламень?

– Не ведаю, я ничего и не делала. Вестимо, когда спросила тебя про огонь… ой!

На кончике ее руки вновь появилось пламя, только теперь возгорелись уже три вершинки пальцев. Пламя живо теплилось, ладони было горячо, но в сумраке ночи нежная кожа продолжала сверкать молочной белизной. Ни уродливые сукровичные волдыри, ни копоть не оскверняли ее чистоту. В воздухе не разносился тошнотворный запах гари, а появился терпкий аромат травяных благовоний. Лебедяна зачарованно вытягивала длань вперед, медленно вертела ее перед собой, переворачивала и топырила персты – маленькие лиловые язычки не тухли, лишь дрожали на ветру и задорно извивались, словно облизывая ее пальцы.

– Гляди-ка, Любомир, я просила огонь, и боги дали мне его, – смеясь, сказала девушка. Теперь она смотрела на вихры пламени с ребяческим восторгом. Поднесла точеный пальчик, ровно лучинку, к высокой самокрутной свечке в венке, и фитилек занялся таким же красновато-лиловым пламенем. Девушка восторженно засмеялась, а потом запалила и три оставшиеся свечи. Поочередно подув на вершинки пальчиков, она притушила огоньки, подхватила венок с боков и вступила босыми ступнями в хладные воды Серебрянки, пока вода не дошла ей до колен. Потоки воды тут же закрутили длинные льняные юбки, обвивая ее ноги и утаскивая по течению. Лебедяна ласково опустила тяжелый венок на мирную гладь потока и, прошептав сокровенные приговоры, оттолкнула к стремнине.

В тот момент, когда она склонялась к воде, из расшитого искусной вышивкой ворота праздничной рубахи выскользнул маленький крестик на тонком кожаном гайтане. Внезапно, гайтан ослабел, видимо перетерся, а крестик, выточенный из белоствольной липы, упал в воду. На освещенной множеством свечей водной глади было хорошо заметно, как он, не подняв ни единого всплеска, ушел под воду, да так и не всплыл…

Любомир молча перекрестился с сжал сквозь рубаху свой нательный крест.

– Нечистое дело творится, айда к дому, светает уже.

Они медленно брели по выпасному лугу к деревне. Лебедяна аккуратно ступала по отаве – трава еще не успела вырасти после протравы скота, и короткие стебельки приятно покалывали босые ступни. Дрожа от усталости и опираясь на Любомира, Леда запрокинула голову, глядя вверх, утопая в зарождающейся синеве безбрежного небосвода, отражая его в зеркале лазурных очей и при каждом взмахе ресниц расплескивая брызги томного, первобытного счастья. Во всем ее теле разливалась небывалая слабость, ровно она впервые встала поле тяжкой многодневной хвори…

***

Знойный полдень накрыл выселок удушающим жаром, ровно в лубяную торбу посадил да крышку потуже притер. Серпень-месяц не спешил передавать бразды правления осени, суля одарить бархатным бабьим летом на прощание. Лебедяна собрала на улице просушенное белье и теперь сосредоточенно катала валёк, разминая складки рубах на большой щербатой доске. Как младшая в семье, она больше помогала бабуле по дому, а вот все старшие уши к отцу на огород. Их урожаи славились обилием и щедростью, за что вся семья втайно благодарила Перуна, идол которого прятали среди яблонь и калины в дальнем саду.

– Баба Мира, морок это, али гарью тянет? – подала голос Лебедяна, она оставила рубахи и засуетилась у печи, заглядывая в устье через щелку. – Не убрать ли мне под перловкой ого… – тихо охнула и язык прикусила… – жар не убавить ли? – договорила поспешно, заливаясь густым румянцем.

– Да ужо снимать в пору, – отозвался из светелки надтреснутый голос бабы Миры, – подсоби-ка мне, старой.

Лебедяна задвинула вьюшку печи и сняла заслон, ухватом раскидала в загнетке угли и достала тяжелый глиняный горшок, полный рассыпчатой золотисто-бурой перловой каши. Подхватила ношу толстыми войлочными рукавичками и снесла в каменный подклет избы остужаться.

Скрюченная возрастом старушка суетилась у щербатого стола, сердито стряхивая тряпкой стружки. Дед Кадеяр сидел на длинной лавке рядом со слюдяным оконцем и строгал новую весёлку для вымешивания теста – старая лишь этим утром изломалась.

– Не в порядке наша Леда, – сурово хмуря кустистые седые брови, протянул старик. – Тут и вежества особого не потребно, чтоб уразуметь. Не в порядке она.

– Чур тебя, не гаркай, накличешь еще, – махнула на него тряпкой баба Мира. – Чай, по лЮбому кузнецу томится, а ты, старый черт, лютуешь. Не даешь молодым благословения. От и сохнет наше дитятко…

Сухие, искореженные суставной хворью длани старушки проворно устелили на стол самобраную скатерть, вытканную с узорами и расшитую петухами.

– Всеужель лишь это причина? – усомнился старик, наморщив и без того иссеченный глубокими складками лоб. Почесал облыселое темя и сурово продолжил. – Давеча я в амбаре жито проверял… Мешки ворочал, и мыша в рукаве поймал. – Он многозначительно помолчал, а старуха так и замерла, ровно забыв, что хотела накрывать на стол и держала в руках деревянные плошки да утварь. – Ты молву людскую знаешь, Мира… Коли мыша за пазуху попадет – быть большой беде.

Дед Кадеяр, хмурясь, отворил небольшое окошко. По окольной тропинке, петляющей по самую заводь, игриво перепрыгивая с кочки на кочку, удалялась Лебедяна.

– Снова время трапезничать, а она из дому прочь... – отшвырнул в сердцах недоточенную баклушу, – у нее уж который день выти нету – ни крошки в рот не берет. Старик сердито стукнул кулаком по столу, да так, что запарник с лязгом подскочил на выскобленных досках, а из носика брызнул крепкий травяной настой. – Присно в своем закуте таится – слова не вымолвит, да по три раза на день по воду ходит. Всю избу перемыла, все тряпье перестирала да полы отскребла, – продолжал сокрушаться Кадеяр. – Сама глянь, старая, не щебечет больше наша птичка, не играет, с подружницами хороводы не водит... Не в порядке она…

Старуха сосредоточенно сложила пальцы щепотью и трижды окрестилась. Прошаркала в красный угол к божнице, на которой стояла старая прокопченная иконка с резным ликом и хранились свечи да ладан, поклонилась в пояс. Испещренные морщинами губы, похожие на старый кожаный кисет, зашевелились, шепча молитву. Снова перекрестившись старушка потянулась вверх, вознамерившись достать небольшой трут с кресалом да воспалить лампадку.

– Отринь ты это все, чуждо оно. – Пробубнил в кулак дед Кадеяр. – На рассвете на капище к черному валуну пойду, заколю там ягненка. Ты трав собери да крапиву по углам разложи. Избу от лиха чистить надобно.

– Сколь я тогда вам молвил, не ищи добра от веры иноземной, с пришлыми людьми явившейся. Вот и настала пора отдавать доимки…

Стариковская память споро вернулась на пару десятков лет назад, когда их семья ни в какую не пускала на порог странного на вид мужичишку в простой серой сутане и с черными костяными бусами на шее, с которых свисал небольшой резной крест. Подобный же крест богомолец почтительно носил в деснице и называл святым распятием. Призывал стать на колени, бить челом и лобызать крест устами. На вече, среди таких же подвижников и пеших трудников, читал вслух тексты – Святое Писание – и наизусть сказывал бытие иного бога, называемого им всеединый Господь. Маленький, особняком стоящий на крутом берегу Серебрянки выселок неохотно слушал смущающие умы речи проповедника. Но, не мытьем так катаньем, постепенно покрестил в речных водах безмала все поселение. Почти всех, да не всех. Дед Кадеяр был головой большой и крепкой семьи, несколько сыновей обзавелись добротными избами в заимках, обеих дочерей он выдал замуж в славный город Крыжеч, но самого старшего сына при себе оставил. Молчаливый и хмурый Благорад народил ему внуков и взял теперь на себя самый тяжкий труд, да и все хозяйство, к чему имел явную способность. Одно кручинило, умерла в последних родах невестка, но дала жизнь маленькой хрупкой девчушке, которую назвали Лебедяной, а воспитали ее дед Кадеяр с бабкой Мирославой, как родимую дочурку. До последнего Кадеяр в своем доме проповедника не принимал. Палку в колеса чужих телег, вестимо, не ставил. Вера – дело хозяйское. Но сам Перуна из души изгонять и не помышлял. Все больше капище пустело, но он справно ритуалы блюл, подношение совершал, да раз в год, как и полагал древний завет, молочного бычка колол да богам оставлял. Так бы и было, если бы не нашла на их местность хворь моровая, и в каждом доме появился страдалец от бурой сыпи. Долго беда обходила стороной их избу. Ворота подворья на засов закрыли и даже живедь на выпасы не пускали, воду домочадцам брали из большой дубовой купели, а позже топили схороненные в прошлую зиму глыбы речного льда из подземного лёдника. Словом – почти миновала их горькая чаша, пока в один день не сразила трясущая сыпь малышку Лебедяну. Кроха еще в зыбке качалась и искосила бы ее костлявая. Когда все ритуалы были исполнены, десятки жертвенных животных были отданы алчным богам, а от курева трав стало трудно дышать, в дом позвали церковного служку из самого Крыжеча. Тот согласился провести обряд только если крещение примет вся семья. Долго не думали, и каждые подставили чело под кропило крестителя, а больную и еле живую кроху окропили прямо в зыбке.

– Вселяю разум в сердца ваши, ибо разумели суету идольской лести и взыскали Бога единого, сотворившего всю тварь, видимую и невидимую. Паче слышно ему было о благовернии земли русской, христолюбви и сильной веры, како в единого Бога, тако и Троицы. Кланяйтесь, ибо в них вам даются силы, како люди церкви исполнены, и чудеса, и знамения. Все грады благоверные, в молитвах перед Господом предстоящие, и си, слышавшие это, ведающие сердцем, возгоревшиеся духом, все будут Богом охранены…

Крещение приняли, не ропща. Божницу в красном углу справили, кресты на шеи непокорные надели, молитвы животворные уразумели... Доколе лихолетье не наступило, да неурожаи амбары не опустошили…

– Твоя правда, – кивнула старуха, подходя к печи и доставая затарканный в пыльный простенок конопляный мешочек с травами и глиняный колокольчик, украшенный лентами. – А коли не поможет – к ворожее Леду отведу. Пущай порчу с нее снимет да нательные обереги накрутит.

Придерживая берестяной туесок со снедью, Лебедяна легко семенила по узкой каменистой тропке, уходящей от заимок ровно на солносход. Поднялась вдоль речки вверх, споро пробежалась по небольшому деревянному мостку, перекинутому через протоку родничка, словно птичка, взлетела на невысокий холм и стремглав пустилась к небольшой вросшей в землю избушке с высокой трубой кузнечной печи, торчащей средь односкатной крыши.

Недалече от кузницы, развернулось большое строящееся подворье. Новый подклет уже был сложен, крупные сизые валуны накрепко схвачены известковой обмазкой, замешанной на яичном белке, а вдоль раменья поднимался начерно сложенный для просушки сруб. Звонкие удары топора благовестили, что работа спорится, а дело ладится.

Лебедяна ступила на укрытую плотным слоем стружки поляну и пошла на шум, тихонько шелестя ворохом наструженной древесины и любовно оглаживая ровнехонькие стволы добротного сруба. Проходя мимо колоды, увидела сброшенный кафтан и плечную суму со строительными снастями, а в теньке заметила припрятанный жбан с квасом. Лебедяна подхватила кадку и запрокинула голову вверх, пытливо отыскивая взглядом суженого. Любомир наторело вырубал чашу на торце очередного бревна. Простая льняная рубаха липла к телу, и она видела, как круто вздымались его бока от тяжкой работы без роздыха на самом солнцепеке. Сил и изнорова ему было не занимать, тесак ритмично взлетал вверх, а щепа брызгала во все стороны. Леда прислонилась к нижним венцам сруба, шепча здравицу и улыбаясь чистому небу своими лазуритовыми глазами. Юноша заметил гостью и всадил топор в бревно, прерывая работу. Сноровисто спрыгнул наземь, отряхивая платье и ладони от щепы.

– Здравствуй, Ясноокая, – прошептал ласково, принимая из ее рук кадушку с пенным квасом и делая долгий глоток, а глаза его серые, ровно голубино крыло, потемнели и дымкой подернулись. Словно предрассветный туман над Серебрянкой расстелился. – Уж заждался тебя, истомился...

– Так и скажи, что я лишь заделье, чтоб от работы лытать, – с хитрецой прищурилась Леда, но как только увидела исполненные праведным негодованием очи юноши, зашлась звонким хрустальным смехом.

– У меня обиход таков: чуть свет – принимаюсь дом ставить да тебя обжидать, – Любомир сделал еще один добрый глоток кваса, и темные пузырящиеся струйки потекли по его подбородку и вдоль горла вниз, на промокшую от знатного труда косоворотку, – а как ты придешь, как в горниле огонь зачнешь – так я за ковку берусь.

– Полно работать, отведай гостинцев, – она расстелила на делянке плат и разложила нехитрую снедь.

– Я неподалеку лиственницу заприметил, – усаживаясь наземь, поведал Любомир, – знатный охлупень из нее для крыши вырежу. Но иначе, чем в поселке принято. Не коником, а птицей огненной. Чтоб очаг берегла. И... чтоб в избе нашей много птенцов народилось.

Девушка зарделась и потупила очи долу, лишь изредка любопытствуя и утайкой наблюдая, как Любомир поглощает яства. Все лето она приходила к юноше на полдёнки, угощала гостинцами, прибирала в кузнице да с приговорами выращивала подле утлого крылечка серебристую полынь – от всякой нечисти. Любовалась, как споро идет возведение избы, которая по весне станет их общим домом...

– А я тебе рубаху вышиваю, – очищая от скорлупки сваренное вкрутую яичко, молвила Лебедяна и с нежностью скосила взор на молодца. Мощные руки бугрились узлами силы, шея крепкая и словно бы из камня высеченная, а в плечах косая сажень. – По твою стать будет.

Любомир кивнул и улыбнулся ей так пылко, что улыбка эта посрамить могла само ярило, а глаза засверкали светозарными искрами, опаляя Лебедяну внутренним жаром.

Юноша старательно пережевывал кулебяку и посему был нем. Не мигая, лицезрел, как Леда, принялась играть крошечным язычком лилового пламени, дрожащим на легком ветерке и резво прыгающим с одной ее ладони на иную.

Любомир сыто потер руки и отряхнул крошки с колен.

– Благодарствую за трапезу, Ледушка. Теперь впору и за работу браться.

Лебедяна собрала полегчавший туесок, и оба пошли назад к кузнице. Назвать этот омшаник пригодным для жилья – язык не ворочался, но Леда очень любила кособокий домик. Рубленная постройка была проконопачена мхом, а скат крова покрыт дранкой да валунами придавлен. Очаг с кожаными кузнечными мехами и наковальня занимали большую часть нутра домушки.

Лебедяна шустро и по-хозяйски подошла к холодной печи и сдвинула заслон. Встряхнула белоснежными рученьками, сбрасывая рукава повыше к локтям, и, согревая, потерла длани друг о дружку.

– Огонь, – шепотком промурлыкала себе под нос, и на кончиках пальцев вмиг

вспыхнул десяток искристых светочей. Любомир, не шелохнувшись, стоял у двери. Уже в который раз наблюдал он это диво, но наглядеться не мог. Лебедяна повела руками в воздухе, будто собирая пламя меж ладоней в невидимую крынку, и язычки пламени, стекая по пальцам, послушно слились в один шар. Она продолжала водить коло него руками, словно наматывая светящиеся крученые нити, исходящие из пальчиков-веретён на невесомый огненный клубок. С каждым ловкими движением и новым витком пламенеющей пряжи шар становился все больше и жарче. Теперь он походил на сгусток горящей смолы, размером с кулак. Любомир чуть отстранился и заслонил очи, слезящиеся от яркого света, рукой. А девушка, ступив ближе к горнилу, перекатила клубящуюся огненную каплю на десницу и отправила в самое сердце очага. Туда, где еще с зори ждали сложенные кладезем березовые поленья. Сухая древесина вспыхнула в тот же миг с гулким хлопком, будто в огонь крепкой брагой плеснули, пахнУв вокруг волной жара.

– А ведь я, Лебедяна, пока ты не придешь и своим огнем горн не прокалишь – не берусь за ковку, – с серьезным видом промолвил юноша. – Тот булат, что по весне в Ривгороде выкупил, от огня твоего иначе куется… плавкий, словно овечий сыр. От закалки в купели не кривится, не идет трещинами... Железо не зернится и сколов не дает – хоть о камень бей. Медь мягче и ровнее листом ложится, блестит пуще прежнего. Никогда я столь ладно не не ковал.

Лебедяна понимающе кивнула. Она и сама ведала, что жар ее перстов благодатный. Не чета тому обыденному, что бабка Мира в печи зачинала.

Любомир взял кочергу и поворошил поленья, от чего лилово-красное пламя занялось сильнее и ласкало самый свод печи. Гул тяги нарастал. Мощные смерчи, подхватывая намеднишнюю золу, с завыванием уносили сонм искр в черноту дымохода.

– Люди шибко довольны. Хвалят. Благодарят сердешно и за труд платят щедро...

В сию жнитву славный собрали ужИн. Знамо, сытая будет зима, но суровая. Доброму кузнецу такое всегда в руку – заказов много будет. Другорядь и поехали бы в Крыжеч к тамошнему ковалю Дерыде, но в морозы будут кобылку беречь да под поветью прятать. Не погонят сквозь сугробы ради тёсел, долотьев да амбарных петель – ко мне пойдут, – Любомир окопал болванку калеными углями и примерил в руке кузнечный молот. – Наипаче, чем за весь год заработаю. А по весне уже и сватов отцу твоему зашлю...

***

Закрывая амбарную створку потуже от злых осенних ветров, Лебедяна отряхнула сарафан и сполоснула руки студеной водицей из высокой кадки. Морозный и сырой воздух принес скотине падёж да недуги, и Леда уже который день ходила за хворым теленком из давешнего приплода. Немощный бычок тыкался ей в щеки влажным носом и только из ее дланей принимал горькие травяные отвары и целебные сборы. Она подолгу гладила широкий лоб комолого теленка, ероша пальцами курчавую огненно-рыжую шерстку, проводила ладонями по мощной шее и оглаживала крутые бока. Девушка знала, что под ее руками растекается животворное тепло и внутренний огонь изгоняет из плоти теленка все хвори и недуги. Сладила она его. Малыш явно шел на поправку. Хоть и с натугой, но начал вставать к кормушке, где его ждало отборное жито, старательно пережевывал снопы последних свежих трав.

Лебедяна потерянно шла по двору да вдруг остановилась. В одночасье продрогнув, обхватила себя за плечи, голову подняла и наверх посмотрела. Тучи оболочили все небо. Странное было чувство. Жуткое. Будто оно вдруг ниже стало. Плоское, как блюдо, а воздух тяжелый-тяжелый. Им и не дышится, и вдаль сквозь него не глядится. Светило полностью сокрыла непроглядная наволочь, обращая и без того пасмурный полдень в сумеречный полумрак. В груди словно что-то стянуло, а сердце билось гулко и болезно, но очень медленно. Сглотнув подступивший к горлу ком тревоги, Лебедяна не стала обходить подворье, а направилась прямиком к отчему дому. А когда увидела бегущую к черному крыльцу их избы утробистую соседку Агапку, чья хата стояла на самой окраине заимок, сердечко ее пропустило удар, а потом вскачь пустилось. Та запыхалась и раскраснелась, на ходу утирая потное лицо краем пестрого плата. Бежала, вестимо, далече, ибо с превеликим трудом переставляла толстые, отекшие от водяницы ноги, обутые в стоптанные лыковые чуни.

Предчувствие беды и скверны уже звенело в тугом, сгустившимся воздухе, но Лебедяна отринула черный морок, отказываясь поддаваться слабости, уже охватывающей все ее тело. Ровно такой же, как тогда, когда она только нашла папоротников огнецвет…

Только приблизившись к Агапе, теперь голосящей что есть мочи, Лебедяна узрела, что не едкий пот утирала с лица дородная тетка, а горемычные слезы, ручьем текущие из опухших от рыданий очей.

– Убивцы! Разбойники и убивцы! Вот вам крест, – она наскоро осенила себя крестом, – Убивцы-ы-ы! – На ее громкий зык из холодных сеней, с грохотом распахнув низенькую дверь, вывалил дед Кадеяр.

– Чур тебя, баба дурная! Говори, что стряслось, али тебя бесы попутали!

– Что ж это творится то, люди добрые! Душегубцы!!! Черными татями прошли! Не заметил никто... Нелюди! – Теперь ее срывающиеся на сип крики разносились далеко окрест, а у сбежавшегося на шум люда мураши по хребтам ползли от ужаса, сквозившего в ее сбивчивых словах. – Видать, больно ладную работу делал, соколик. От и не стерпели гнилые их души… Зависть черная хуже потравы…

Толпа окружила плачущую навзрыд бабу, и уже шепотки слышались, что давеча за дальним выпасом пришлые люди шастали, все про кузнеца местного спрашивали. Дескать, молва про вашего удальца далеко пошла, и коли и доверить своих вороных кому переподковать, так только ему. Всё дорогу дознавали да облыжные хвалы возносили...

Лебедяна тихонечко пятилась назад, натыкаясь спиной на честной люд и никого вокруг не видя. Не слушая никого. Очи ее были устремлены в ту сторону, куда постоянно махала своей пухлой беленькой ручкой Агапа. На солносход…

Над виднеющейся вдалеке кромкой леса курился столб сизого дыма, извиваясь в порывах ветра и густея с каждым взмахом ее ресниц.

Медленный, незрячий шаг вперед. Второй. Не дыша. Обходя толпу. Тихо ступая все быстрее и быстрее. Спешно перебирая стопами, постепенно переходя на бег… Душа рвалась туда, к нему, скорее. На лЮбый пригорок подле реки. Из спины словно вырастали крылья, только не те, которые возносят ввысь, давая воспарить над мирским, подымая на неведомые вершины. Ее крылья прорывали нежную, ранимую плоть безжалостно грубо. Они были кожисты и уродливы и несли ее в пучину лютого горя.

Даже на фоне пестрых осенних деревьев стали заметны сполохи алого пламени, в воздухе потянуло гарью и запахом паленой сырой листвы.

Когда она очутилась коло кузницы, от сруба уже мало что оставалось. Покрытая осиновой дранкой кровля прогорела и, взметая сонм трескучих искр, провалилась внутрь. Лебедяна вздрогнула от этого грохота, но не отшатнулась, а наоборот, подходила все ближе и ближе. Не замечая, что нежную кожу уже начинает, казалось бы, нестерпимо, опалять жаром. Распустившиеся от шалого бега русые косы подхватывали вихры воздушных потоков. Парящие и будто бы живые пряди извивались вокруг хрупкого девичьего стана, шевелясь наподобие змиев. Она замерла, ровно в соляной столб оборатившись. В ее блестящих слюдяных глазах дрожало отражение огненных языков пламени, облизывающих побитую гнилью трухлявую древесину, жадно поглощающих сытную дань. Но сами очи оставались сухими. От яркого свечения пожарища зрачки диковинно расширились, полностью застилая своей непрозрачной чернью небесно-голубую радужку.

На створке двери, словно притомленно облокотившись, распласталось тело Любомира, насквозь прободенное рогатиной. Склонив голову на грудь, он так и остался висеть, охраняя вход в свое оскверненное жилище. Кузнечный молот, присно зажатый в его сведенных смертной судорогой пальцах, упирался о ступень подле порога, обрамленную седой зеленью полыни, посаженной Лебедяной от всякого лиха.

Из пронзенной плоти все еще сочилась алая руда, пропитывая новую рубаху, богато расшитую по косому вороту огненными петухами. С неба падали хлопья пепла, засыпая все вокруг серым. Будто малюя грязной известью. Гарь и сажа порошей оседали на складках белоснежной ткани, покрывая ее черными подпалинами. Узор вышивки, узелки которой Лебедяна даже сейчас будто ощущала под кончиками пальцев, уже было не разглядеть. Червленая шелковая нить слилась с багряной влагой жизни.

Лебедяна молча очи сомкнула и вспять оборотилась. Только не к дому направилась, а в сторону дальнего выпаса. Ступала размеренными широкими шагами, купины да пожухлые осенние травы пред ней, будто расступаясь, кланялись, а деревья ветви раздвигали.

Знакомые рощи да грибные делянки давно остались позади, солнце клонилось к кромке леса, а небо стало темнеть. Лебедяна шла без продыху, как и была, в легкой белой рубахе да простом сарафане, украшенном в поясе лишь узкими лентами. Стезя была щедро укрыта опавшей листвой, которая шелестела при каждом шаге и цеплялась за подол.

На всякой развилке или перепутье незнакомой дороги, Леда замедляла ход. Но не следья копыт искала она на мерзлой тропе, не вывернутые комья земли или примятые пучки трав были ей указом. Немигающим взором Лебедяна смотрела на деревья и темнеющее небо, в густо-синих глубинах которого зажигались светочи первых звезд, и уверенно ступала дальше.

На землю опустился зыбкий вечерний сумрак. Леда все еще шла вдоль неширокого, но наезженного тракта, не оглядываясь окрест, но точно зная, что не сбилась с пути, когда в отдалении выросла молодая кленовая рощица. С ближнего края редколесья выскочил русак и замер, словно чуя опасность. Притаившись, зверек стриг ушами и напряженно прислушивался. Он еще не сменил свою блеклую рябую шкурку на зимний наряд, но шерсть уже потеряла былой лоск и выпадала пучками. Ушкан повел усами и задергал подвижным носом, обоняя воздух. Вновь обернулся назад, на рощу, словно там таился источник его тревог, и стремглав припустился поперек тропы в соседний подлесок.

Лебедяна пошла по стезе дальше, а поравнявшись с огненным многоцветьем рощи, замедлила шаг и призадумалась. Свернула с дороги и теперь, петляя, углублялась под сень пестролистных крон. Одетые в медно-золотые и пунцовые цвета ветви зашумели на внезапно поднявшемся ветру, он вихрил охапки опавшей листвы и, словно играючи, закручивал их в небольшие смерчи. Леда углублялась в лес, не ведая, как долго идет. Будто попав в омут времени. Только тело ощущало прилив сил небывалых, пропитывалось спокойствием и предчувствием чего-то благостного. Столь же неожиданно, как и начался, ветер в одночасье стих, а Леда прислушалась. В лесу стало настолько тихо, что она различала невесомые шорохи, с которыми хороводы листьев вновь опускались на траву, задевая друг друга в кружащем полете. Слышала шелест листьев, который перекатывались по земле, оседая вокруг стройных стволов танцующими водоворотами. Издали донеслось тихое конское ржание, и, свернув чуть левее, Лебедяна пошла на звук, не таясь. Вскоре она различила низкие голоса и треск запаленного кострища, а сквозь частокол стволов стало промелькивать тусклое мигающее свечение, и Леда поняла, что она у цели.

Меж кленовых крон зиял небольшой просвет, ибо посреди ровного леса пролегала небольшая западина, чистая от подлеска и деревьев. В ее углублении потрескивал костер, укрытый от ветров и сторонних глаз, а вокруг обложенного валунами кострища, греясь в его пламени, развалились трое путников. Заместо ложниц устелили себе снятые с коней войлочные потники, седла уложили в изголовьях да тулупами укрылись.

Стреноженные кони стояли поодаль, нервно храпя и перебирая ногами. Землю рыли, хвостами длинными по бокам себя нахлестывали да с хрустом удила грызли. Вороные горячились, от каждой тени шарахаясь. На дыбы встать пытались, не желая стоять смирно, ровно земля под ними того и гляди загорится.

– Фрол, – хрипло кликнул густобородый толстопузый детина, – успокой лошадей, говорю! Почивать мешают!

– Испужало их что-то, – приподнимаясь на локте и оглядываясь на темный лес, ответил паренек. Он напряженно вглядывался меж деревьев, но не видно было ни зги. – Может, белка какая али лиса...

– А ты не гадай, почечуй тебе в зад… – гаркнул со злобой толстяк, отхлебнул из бурдюка браги и раскатисто отрыгнул. Видать, уже порядком принял на душу. – Пойди да проверь! Я журить не стану, сразу дам плети отведать.

Словно перебивая его, один из вороных протяжно заржал и стал с силой рыть копытом землю, от чего путы на его ногах натягивались и трещали от натуги. Другие две лошади суетились не меньше, громко фыркая, тряся гривами и хрипя. Сатанея, они рвались с привязи, раня о железо узды свои нежные рты, с губ на взрытую почву капала пена с алыми прожилками.

– Чур меня, – подал глас третий. – Неужто леший мороки наводят?

– Что ты брешешь, Лавр, – огрызнулся брюхатый, – лучше встань да подсоби братцу.

В костре громко треснуло полено, рассыпаясь на тлеющие алым цветом головешки и плюясь во все стороны искрами. Пламя вспыхнуло, порывисто дрожа и с завыванием взметаясь ввысь, хотя ветра не было ни чуть – ни единый лист не вздрогнул.

Кони с визгом прижали уши и, сверкая белками, таращили глаза. Резко дернулись и с глухими ударами забились боками, раня друг друга зубами и копытами, сбивая бабки в кровь. Лыко пут трещало и лопалось одно за другим.

Мужики подскочили и кинулись ловить вороных, лишь наипаче пугая их своими криками и руганью.

Выйдя на край пригорка Лебедяна на миг замешкала, обводя немигающим взглядом окрест, и медленно двинулась к привалу.

– Огонь... – вымолвила почти беззвучно, и на каждом персте вспыхнул яркий лиловый огонек. Руки выше подняла, сильнее растопырив пальцы, и поводила дланями, собирая в каждой полную жменьку раскаленной лавы. Сгустки пламени вращались и подрагивали, набирая силу, а Лебедяна, перебирала кончиками пальчиков распухающие огненные клубы, накручивая на растущие сферы все новые витки пламенеющей пряжи.

Ее заметили не сразу, ибо вся троица суетилась вокруг лошадей, безуспешно пытаясь подступиться к взбесившимся животным. Чертыхаясь, они опасливо обступили коней, еле уворачиваясь от зубов и копыт. Щелкали языками, расставляя руки вширь, дабы заново навязать сорванные путы, пока кто-то не крикнул:

– А-а-а-а… Ведьма!

Их обуяла жуть, а тела сковала мгновенная оторопь. Замерев, они даже не оглянулись вослед уносящимся вороным. А когда уразумели, что огнерукая дева спускается по их души, стремглав метнулись к костру, вынули из седельных сум кто тесак, кто клинок и сгрудились спина к спине.

Леда медленно вздохнула и с протяжным стоном пустила огненные шары вперед, направляя по обеим сторонам овражка. Сферы, теперь походившие на две объятые пламенем тыквы, покатились по листве, набирая скорость и оставляя за собой горящие лиловые следы. Будто кто раскаленную смолу разлил да подпалил. Светочи по кругу обошли стоянку мягкими дугами, и как только Лебедяна сделала шаг вперед, сомкнули за ее спиной пламенеющее кольцо, отделяя всех четверых от окружающего мира. Лиловая огненная стена заслонила их от сумеречного леса, и казалось, что черные тени густились у пожарища во сто крат сильнее, чем под сенью деревьев.

Наращивая скорость, сгустки катились по сходящейся спирали, стягивая огненный круг и разгораясь сильнее. Оставляя после себя толщу гудящего огня. Мужички завыли и побросали клинки. Становясь на колени, приговаривая “Свят! Свят!”, они истово крестились и падали ниц, ударяясь челом о мерзлую землю. Долговязый паренек сделался белым, как холст, содрогнулся в болезном спазме и, давясь и стеная, выбросил из утробы харчи. Наконец, огненные стены сомкнулись, сливаясь в единое гигантское костровище, что взметнулось выше самых высоких кленов, озаряя пространство призрачным лиловым светом на много верст вокруг и вторя далекой вечерней зоре. Небо цвета спелой черники было глубоким и чистым. По нему россыпью были раскиданы звезды. Молочный Кушак, ровно расшитый жемчужным бисером, простирался до самого горизонта...

На рассвете в серой дымке сырого тумана по лесной тропке ступала юная простоволосая девица. Уста ее были тронуты нежной полуулыбкой, будто она вспоминала что-то особливо приятное и дорогое сердцу. Подол ее сарафана потемнел, напитавшись утренней росой и лип к ногам при каждом легком шажке. Что дивило, ведь до ближайшего поселения лежал чуть не дневной пеший переход.

Впереди показалось перепутье из трех дорог со столбом, на котором были набиты доски с заостренными с одного бока краями, указующие в трех направлениях. Девица подхватила юбки и прибавила ход.

Большие черные зрачки, заместившие радужки, пробежались по надписи, вырезанной на широкой верхней доске. Кивнув самой себе, девушка откинула назад длинные извитые пряди и пошла по широкому тракту, уходящему в туманную даль.

На дощечке той значилось: Славный град Крыжеч.

+6
802
sue
00:58
Ух ты. Ну, здорово, что тут скажешь. Правда, не поняла куда в середине повествования сего пропал Любомир??.. «Наращивая скорость» — как-то резануло. Думаю, стоит заменить, чтобы не сбивало с дневне-русского стиля.
Да, все хорошо. Но не фантастика. :)
16:32
+2
как куда) его же на пороге собственной кузницы убили эти пришлые люди. От этого горя Лебедяна и пошла мстить.
19:53
Фантастика вполне. Фентези, сказка и тп — поджанры фантастики, так тут все с этим прекрасно.
22:01
+2
Язык практически безупречный, за исключением некоторых шероховатостей! Чувствуется замах на большой роман. И хочется узнать, что там дальше! thumbsup
19:55
+1
Крыжеч она сожжет. А потом еще что-нибудь. Никакого романа тут, на мой взгляд, не надо. Сюжет вполне завершенный. Была добрая девушка, стал мстительный призрак — все прекрасно.
07:21
Добротно получилось.
И идея неплохая, очень неплохая. И завязка, и персонажи, и мир вокруг — все замечательно.
Но не хватило какого-то накала в конце.
Ну сожгла она, и дальше отправилась. Как будто шаг вперёд сделала просто.
Ощущение, что это или первый рассказ из цикла, или очень большой пролог.
15:56
+1
Заливные луга щедро отдавали сочную зелень скоту,

Ну насколько я еще что-то помню из крестьянского детства = заливные луга никогда не отдавались под пастбища. Только под сенокос.
Так что косяк.

Проходя охотничьими стезями по околице выселка,

Это как?
Охотились не выходя из деревни?
Ляп.

То тут, то там на пеньках среди леса находили освежеванных кроликов, только что выловленных из силка, развевались подвязанные к веткам кряжистого, переломанного годами дуба домотканые ленты с узорами. И каждый рассвет, под купиной у большого, покрытого толстенным мхом черного валуна появлялась дюжина еще теплых гусиных яиц.

Точно кроликов? А не зайцев?
Немного непонятно. То ли кроликов, которые зайцы, в жертву приносили, и подвязывали помимо зайца, который кролик, еще и полоски ткани. То ли просто на том месте где поймали животинку в силки подвязывали веревочки.
Только причем здесь охота силками, Ярило, и Бурхан?
Бурхан — бурятский бог которому принято в местах камлания подвязывать на деревья/кусты разноцветные полоски ткани, своеобразная жертва, которые оторвали от своей одежды.
Насколько я знаю, разноцветные полоски ткани оторванные от одежды подвязывают на перевалах, в определенных местах, не помню правильного названия, но именно в определенных, а не где попало.
И эти традиции есть на Алтае, в Бурятии, в Забайкалье. И насколько я осведомлен они не имеют отношения к русским людям.

подпоясанную нарядным кушаком.

Рубаху кушаком????
Вообще-то конечно можно. Но как-то традиционно кушаком подвязывали верхнею одежду…
Хотя я не спец по национальным одеяниям))))))

Нежные, как чесаный лен, волосы были заплетены в тугую косу, толщиной с его запясток, а Любомир мог с уверенностью сказать, что мало кто из местных молодцев мог похвастать такой силой в руках, как он. Тонкие, почти невесомые локоны вились вдоль нежного, ровно из белоснежной медвежьей кости выточенного, лика со справным носиком.


Предложение не совсем логичное. Вставка про запятки Любомира вводят в заблуждение читателя и не дают правильно оценить кому же все же принадлежит большая, и толстая как рука, коса.

Он просыпался в мокрой нательной рубахе

Он потел? Он обливался? Надо пояснить отчего его рубаха намокла. А то какие-то похабные ассоциации возникают.

Эти сны не мучили молодого парня, не мутили рассудок, заставляя серчать и впадать в дурь. Знал он, что не ровня красавице, не отдадут за него.

И снова здравствуйте.
А он обязан был мучиться и страдать, сходить с ума, и серчать и впадать. И даже бухать можно с тоски.
Ведь не отдадут же. Это же страдания!!!
Спокойным можно быть только в противоположном случае — когда твердо уверен — она твоя и никуда не денется. Остается только ждать брачной ночи.
Косяк, однако.

не имела ничего против того, чтобы оставаться в его дланях.

Нет логики. Он же не в ладонях её нес, а на руках.

На рассвете на капище к черному валуну пойду, заколю там ягненка. Ты трав собери да крапиву по углам разложи. Избу от лиха чистить надобно.

Я не знаток сразу говорю — но все же сомнения имею — разве занимались жертвоприношением те, кто поклонялся Ярилу?

серой сутане и с черными костяными бусами на шее, с которых свисал небольшой резной крест

Впервые читаю, что крест носили на бусах — четки, я так понимаю.
Насколько я знаю, это мода появилась не так уж и давно. В нулевых. До этого я ни разу не видел подобного — симбиоз четок и креста.
Хотя я могу и ошибаться, я не знаток.

А по весне уже и сватов отцу твоему зашлю...

А как же не твоего поля ягодка? Ну то, что выше по тексту было сказано?
Логическое не соответствие.

Финал непонятен, и какой-то смазанный.
Куда она пошла, чем дело закончилось?
Даже если это кусок чего-то большего, все равно финал должен быть. Здесь нет окончания. Нет финала.
Автор хорошо знает тему, язык, и все что этому сопутствует.
Но я-то, как современный читатель, в танке. То есть не в теме. И поэтому иногда приходилось ходить к ясеню.
Громоздкость некоторых предложений иногда мешает сразу понять о чем идет речь. Пример с косой толщиной в руку.
А так, за исключением перечисленного, написано интересно.
После определенной доработки очень даже интересный рассказ.
При голосовании я бы поставил 8.
Комментарий удален
Комментарий удален
19:33
+1
А я все ждала, что Лебедяна в жар-птицу обернется, божеством местным сделается, помогать в любви и мести людям будет. Финал подкачал, не хватило на него запала. Но коли доработать — огонь будет wink
Язык рассказа — аки мед, услада слуху и разуму! Спасибо, получила удовольствие от прочтения. Да, есть некоторые небольшие недочеты, но рассказ мне понравился, не хочу заострять на них внимание))) Автор молодец!
18:12
+1
и бескрайние поля полбы, гречихи и проса и все это на одних почвах?
Проходя охотничьими стезями по околице выселка, то тут то там встречались замшелые, заросшие сорной травой и давно забытые идолы Перуна. идолы проходили?
То тут, то там на пеньках среди леса откуда брались пеньки в лесу?
только что выловленных из силкаОВ
появлялась дюжина еще теплых гусиных яиц. а в чем голод? гусь птица прожорливая, с травы не прокормится
И хоть и называли теперь древний поганый праздник по-новому – день Ивана Купала дык Купала как раз языческий праздник
сидевшие Около нее подружки
слишком много напыщенности и пафоса
ровно продолжая сминать шелковистые локоны простой славянский парень не мог знать шелка
мочеными яблоками в июле?
Всматриваясь в чернеющий на фоне мистического зарева про мистическое Любомир подумать не мог
очертил коло себя круг коло и есть круг crazy
вот все старшие уши к отцу на огород только уши?
идол которого прятали среди яблонь и калины в дальнем саду у них еще и сады были? в какой это местности?
Не убрать ли мне под перловкой откуда взялась перловка, если поля с полбой?
На рассвете на капище к черному валуну пойду, заколю там ягненка еще и ягнята? да где там голод???
Лебедяна легко семенила молодая девка?
Рубленная постройка была проконопачена мхом угу, кузница
Тот булат, что по весне в Ривгороде выкупил а когда булат на Руси появился?
Подол ее сарафана потемнел, напитавшись утренней росой и лип к ногам при каждом легком шажке. Что дивило, ведь до ближайшего поселения лежал чуть не дневной пеший переход.

Впереди показалось перепутье из трех дорог со столбом, на котором были набиты доски с заостренными с одного бока краями, указующие в трех направлениях. Девица подхватила юбки и прибавила ход.
так сарафан или юбки?
вполовину меньше можно было написать
растянуто слишком, идея до конца не раскрыта
и что за кузнец, что сам дом рубит? бревна на верхотуру он один затаскивал?
22:52
+1
Влад, позвольте развеять Ваши сомнения по поводу сельхозкультур в рассказе. Да, они вполне могут расти на одинаковых почвах. Полба и просо настолько малотребовательны к азоту, что могут даже на каменистых местах расти, не говоря уже о более-менее окультуренных подзолах (а там они, судя по описанию местности). Гречиха немного более требовательна к плодородию и увлажнению, но её обычно сажали пониже, в примыкающих к рекам тёплых низинах. Посадка этих трёх культур давала безопасность на случай непредвиденного лета: если лето сухое и жаркое, просо отлично удавалось, гречиха в низинах всё равно получалась, а полбы поменьше, и т.п. сочетания в разных вариантах условий. Так что автор вполне обоснованно упомянул эти культуры. К тому же не забывайте про мозаичность почв — редко где можно встретить на многие километры одну и ту же почву (разве что на вечной мерзлоте в тундре, и то варьирует). Рельеф неоднороден — и почвы тоже.
тогда объясните, откуда в горшке перловка?
21:44
+1
Ячмень — древняя культура, выращиваемая в предположительно древнеславянскую эпоху, описанную в рассказе, повсеместно. А вот насчёт перловки я не спорю, поскольку она представляет собой отшлифованные зерна ячменя — а такой способ обработки в те времена был очень дорогостоящим. Перловка считались элитной едой, пока не изобрели новый способ шлифовки. Может быть, автор хочет показать нетривиальность и утончённость вкусов героев через любовь к такой элитной каше?
или скорее, пишет не думая
у Вас неплохие знания по теме
агрономии не обучались?
01:22
+1
Биолого-почвенный факультет — это диагноз))) Но данный рассказ, несмотря на некоторые специфические огрехи, вызвал у меня много позитивных эмоций. Поэтому так старательно отстаиваю интересы автора, хоть мы даже не знакомы (это для админов на всякий случай пишу).
Биолого-почвенный факультет — это диагноз)) bravo
держите +
в рассказе нет ни слова о том, что в данном поселении выращивали ячмень или хотя бы покупали его где-то. Так что перловка откровенный ляп.
19:50
Спасибо)
20:00
+1
«все в долг, все в долг» ©
20:05
Только приблизившись к Агапе, теперь голосящей что есть мочи, Лебедяна узрела, что не едкий пот утирала с лица дородная тетка, а горемычные слезы, ручьем текущие из опухших от рыданий очей.
А Лебедяна вначале подумала, что тетка голосит и потеет?)))

Ладно. Если серьезно, то слог рассказа совершенно бесподобен. Есть определенные невычитки (по началу; до бела; все старшие уши к отцу; с каждым ловкими движением; шелест листьев, который перекатывались по земле; столь ладно не не ковал), но в целом знание автором до мелочей быта той эпохи и стилизация просто поражают. Придиралась как могла, но нашла только две фразы где стилизация уплыла:
чернеющий на фоне мистического зарева силуэт девушки

Наращивая скорость, сгустки катились по сходящейся спирали

При этом впечатления от самой истории — диаметрально противоположные. Ведь сюжет сводится к тому, что девушка получила мистическую способность кидать файерболлы, а когда по неизвестным причинам убили ее возлюбленного, пошла и сожгла всех. Конец.
И вот эта скудность сюжета пытается прикрываться многочисленными яркими, атмосферными описаниями каждого листика, каждого кустика, каждой складочки на сарафане, которые в какой-то момент читать становится просто скучно и чувствуешь себя откровенно мокрой от выливаемой автором «воды».
Двоякие впечатления. Очень двоякие. Минусовать работу, в которую вложено столько усилий, рука не поднимется, но и плюсить — тоже.
Позвольте и мне озвучить список ляпов.
Втайно — втайнЕ. Написано так не единожды, потому вариант с опечаткой исключается.
Запятые. Расставлены или не расставлены по всему тексту явно по случайному принципу.
«Боги, они ревнивые» — «Боги ревнивые»! И никакого «они»!
Кресло — кресало?
«Красивый тяжёлый венок из зверобоя и горицвета, дягиля, живокости и полыни» — интересно, где этот венок был, пока люди по лесу ходили? С собой носили? Такой венок действительно тяжёлый и немаленький, по лесу с ним гулять — обтрепать запросто. В тексте же об этом ни словечка — просто пошли к запруде, и там венок оказался уже в руках.
Липа бывает белоствольной? Обычно так говорят о берёзе.
«Трава ещё не успела вырасти после протравы скота» — после потравы скотом. И если трава ещё не выросла, то это стерня, а не отава. А покалывает она не сказать чтоб приятно. По ней босиком можно только шмыгать, то есть передвигать ноги, почти не отрывая их от земли, чтобы пригибать пеньки трав.
Катала валёк? На доске? Валёк сам доска, хоть и гнутая, а катают им бельё, намотанное на скалку.
Каменный подклет избы — это где и когда? Русь потому и была деревянной, а селения в ней — деревнями, что дерево было самым распространённым материалом. Камень у простых людей использовался только для печей, а подклети годились и деревянные.
«Скрюченная возрастом старушка» — не возрастом, а тяжёлым трудом и, возможно, болезнями.
«Не убрать ли мне под перловкой ого… жар не убавить ли?» — засуетилась у печи, где на поду стояли горшки с готовящейся едой. Убавить огонь там возможно двумя способами: выдвинуть еду поближе к устью, на шесток, и/или ливнуть в печь воды, чего никто бы сделать не позволил. Жар убавить вовсе невозможно, лишь отгрести от горшка. Чтобы в такой печи еда пригорела, надо держать её там очень долго, вряд ли это допускали, особенно в условиях многолетнего голода.
«Заметила припрятанный жбан с квасом… » «Подхватила кадку», «принимая из её рук кадушку с квасом» — так всё-таки жбан или кадку?
«На кончиках пальцев вмиг вспыхнул десяток искристых светочей» — не многовато чести небольшие язычки светочами называть?
«Она подолгу гладила широкий лоб комолого телёнка» — если рогатому скоту неважно какой породы гладить лоб, он потом зверски бодается, даже если рога так и не выросли.
«Телёнок из давешнего приплода» — так написано, как будто телята десятками у одной матки рождаются.

При всей моей любви ко всему русскому интерес к этому тексту по мере прочтения всё более сменялся разочарованием. Такое впечатление, что при написании рассказа автор делал то, что постоянно советуют мне в ответ на мои вопросы о компьютере — гуглил. И по результатам своих изысканий ваял то, что теперь выставлено здесь. Даже то, что можно найти в инете, автор явно не нашёл, потому столько фактических ошибок, щедро разбавленных сонными, тягучими многочисленными абзацами ни о чём. Сюжет не завершён, в конце не просто многоточие, а оборвано на полуслове, на полуфразе.
Читала с надеждой возразить нелестным отзывам, а пришлось к ним же присоединиться. Увы.
12:47
Самое интересное в этом рассказе — масштабная война ботов-однопалочников в оценке. Интересно, кто победит?
Рассказ же — no Искусственно затянут — это раз. Например, вот полноразвернутые воспоминания дедушки (там, где абзац размером с эйфелеву башню). Зачем они? Как они раскрывают героиню и влияют на сюжет?
Неясности и недоговоренности даже в рамках такого скудного сюжета — это два. Почему все-таки убили Любомира (предположения Агапы здесь явно не достаточно)? Кто эти люди? Как она их выследила?
Крайне неубедительный финал — это три. Каким образом должна была меня впечатлить деревянная дощечка? КРЫЖЕЧ!!! И наверно музыка из Игры престолов должна зазвучать.
Мой комментарий возможно излишне ядовит, но когда продираешься через этот старорежимный слог в надежде прочесть что-то стоящее (не зря же такой рейтинг!), в надежде, что вот сейчас начнется… Разочарование в итоге слишком велико.
Вот учитесь у нее! Похожая тема, но есть и полноценный сюжет, и настоящие эмоции, и драма. И читать интересно.
А это кто?
17:19
Люблю сказки. А такие, чтоб переливались на языке, и подавно. Образно, красиво, нежно-трепетно о героях, о быте, о любви и о традициях. И о зависти. О зависти страшно. Спасибо, автор, за атмосферу и настроение. Желаю Вам удачи!
Загрузка...
Константин Кузнецов