И снова о Муму

- Ну что, сказать тебе, Герасим, - Муму с тоской посмотрела на гладкое зеркало пруда, застывшие камыши, пустое выцветшее небо, - устала я от твоего молчания, веришь?

Герасим торопливо замычал и истово перекрестился.

- Да понимаю я тебя, милый, понимаю, - кивнула Муму. - Кормить ты меня - кормил, поить - поил, гулять - гулял. А мне, Герасим, если честно, другого всегда хотелось. К примеру хотелось мне от тебя слово ласковое услышать, а еще краше, если разговор душевный или истории смешные. Да мало в деревне смешных историй, а? Ну, вот к примеру, как мужики за бабами в бане подглядывали или как сапожники на праздник напились и подрались, а может, как цыгане ночью кобылу со двора увели. А ты все молчишь и молчишь, как аспид, прости, не со зла я, просто вырвалось.

Герасим сплюнул, утерся дубовой ладонью и уставился на воду.

- Чего ты в воду-то пялишься? - Муму погладила привязанный к шее огромный валун, придавивший нос утлой лодки, - ты на меня лучше посмотри да послушай. Дай наговориться с тобой напоследок. Рыбы-то, какие они мне собеседники? Они еще молчаливее тебя, непутевого.

Герасим пошарил в ногах, распечатал штоф анисовой и сделал большой шумный глоток.

- А спой-ка ты мне на прощание душевную песню, Герасим, спой, - тихо прожурчала Муму, - пусть и без слов, я пойму.

Герасим кивнул, выдернул из домотканых порток две деревянные ложки и затрындел ими по ручке весла.

- Эх, хорошо, - скорбно вздохнула Муму, - прямо праздник веселый. И ведь не жалко тебе в холодную воду меня кидать? А ты возьми и засунь палец в воду. Палец-то поди от холода свело, да?

Герасим сгустил брови и поскреб пятерней войлок волос.

- Вот и смотри, что будет дальше, - глаза Муму увлажнились, - утопишь ты меня, Герасим, выведешь из башки  всех моих блох и никакой памяти не останется вовсе. Зато трескать  ты теперь за двоих будешь, Герасим, потому что  стряпухе Марфе ни слова не скажешь о том,  что извели меня, сжили со свету. Молчанье - золото, Герасим. Ты и раньше-то все мозговые кости из моей миски выуживал, ты думаешь, я не замечала? Я все замечала, а теперь вот решила тебя простить за все. И ты меня прости Герасим, я ведь не со зла тебя давеча укусила, когда ты булыжник к моей шее привязывал. Веришь, что не со зла я укусила?

Герасим протяжно всхлипнул.

- Вот и хорошо, что веришь, - Муму умиротворенно закрыла глаза, - потому что третьего дня задавила я хоря в курятнике, а он возьми да и окажись бешеным. Так что, не со зла я тебя укусила, а от хорьего бешенства. Смешно, конечно, но разница, тем не менее, существенная получается.

Тут Муму открыла глаза и испуганно икнула. Рот Герасима переполняла пена, глаза вселяли ужас, а движения его большого и цельного тела окончательно потеряли всяческую осмысленность. Он встал в лодке, трижды перекрестился и упал в холодные волны, сомкнувшиеся над его большой детской головой.

- И даже камень ему не понадобился, - заметила Муму, - потому что не человек он был, а глыба, на каких мир держится. И это мне, необразованной дворняжке, будет очередным уроком жизни.

Муму перекусила веревку от камня и с удовольствием поплавала вокруг лодки.

- А вода, кстати, совсем не противная, как мне еще с утра казалось, а иначе с чего бы я про бешенство-то вспомнила? Ошиблась никак? Вот же дура я мнительная! - Муму легла на спинку и, раскинув лапки в стороны, показала веселый розовый язык пролетавшей мимо чайке.