Место моего захоронения

Внимание!

Рассказ содержит сцены насилия, упоминания убийства, описания мёртвых тел и разложения, а также элементы психологического ужаса, включая галлюцинации, чувство вины и навязчивые состояния. Может быть тяжёл для впечатлительных читателей.

Жара висит на улице липкой простынёй. Асфальт блестит, машины стоят плотно, нос к носу. Я мою свою у обочины, поливаю горячий металл из шланга и смотрю, как грязь стекает полосами. Кажется, я делаю это каждый второй день. Багажник скрипит от чистоты, но мне всё равно мало.

Пена пахнет лимоном и химией, но под этими ароматами вдруг проступает другой запах. Тяжёлый, сладковатый. Сначала едва-едва, будто кто-то разогрел на солнце пакет с отходами. Морщусь, наклоняюсь ближе к бамперу, провожу ладонью по пластиковой накладке, проверяя, не осталось ли где-то незамеченного пятна.

И меня накрывает.

Запах распухает, густеет, прилипает к нёбу. В этот момент двор растворяется: уходит сирена сигнализации где-то вдали, перестает шипеть вода. Я моргаю и оказываюсь в другой жаре. Там пыль суше, воздух тяжелее, а тишина глухая, как в запертой коробке. Ко мне возвращаются воспоминания.

Я не сразу понял, что стал убийцей.

В моих руках не было ни ножа, ни пистолета. Я не наносил удары, не дырявил плоть. Стоял сбоку, в тени, и молча смотрел, как мой босс делает работу. Никакой драматической сцены. Ни крика, ни борьбы. Просто два тела, которые ещё секунду назад были людьми, а теперь стали чем-то другим, неживым. Я смотрел, но в груди не щёлкало.

Потом мне сказали: избавься и забудь.

Когда открываю багажник, мир будто чуть уменьшается. Солнце давит на спину, от горячего металла поднимается рябь воздуха. Сначала поднимаю девушку. Она легкая, почти невесомая для моих рук. Её конечности двигаются странно и послушно, как у тряпичной куклы. Белое лицо без румянца понемногу желтеет, ресницы аккуратно сложены. Некогда блестящие длинные волосы слипаются прядями, цепляются за мои пальцы.

Потом парень. Он тяжелее, плечи шире. Голова безвольно падает мне на плечо, пока я запихиваю его в багажник, освобождая место. Они умещаются: два аккуратно сложенных человека.

Я закрываю крышку и двигаюсь в путь.

Мой старенький универсал глотает километры. За окном мелькают одинаковые поля, обочины, редкие указатели. В салоне тишина. Ни музыки, ни радио. Только шум шин и моё дыхание. Всё время чувствую спиной, что в двух метрах за мной лежат они. Не шевелятся. Не дышат. Вижу их лица в зеркале заднего вида, будто проверяя не оживут ли они.

Стоит дороге провалиться в яму, как мне чудится, что в отражающей поверхности мелькает движение. Локоть? Пальцы?

Вздор.

Я толкаю зеркало вниз. Просто чтобы не видеть. Но через несколько минут ловлю себя на том, что снова направляю взгляд туда. Смотрю — хотя там больше ничего нет, кроме трясущейся дороги и собственных глаз.

Без отражения сзади дорога кажется длиннее, чем должна. Теперь веду машину слишком аккуратно, почти вымученно. Проверяю боковые зеркала каждую минуту, будто они могут сказать мне что-то важное. На каждой кочке кажется, что багажник делает вздох. Это, конечно, просто моя голова. Но я всё равно прижимаю руль сильнее, чтобы руки не дрожали.

Где-то на полпути в салоне начинает пахнуть кровью. Не свежей. Теплой, с привкусом железа и чего-то еще. Открываю окно, но запах не уходит, только смешивается с пылью. В мыслях лишь желание побыстрее вылезти из тачки.

Место было выбрано заранее. Старая просека, заброшенный участок, где трава росла выше колена и редко было видно следы шин. Я тогда остановился, заглушил мотор и вслушался в тишину, чтобы мне точно никто не помешал.

Никаких птиц.

Только жужжание насекомых и стрекот невидимых цикад.

Открыл багажник.

Они лежали так же, как их оставили. Девушка чуть повернута боком, щёку прижало к металлическому борту. Парень словно прикрыл ее ладонью, хотя я понимал, что это случайность. По одному они оказались на улице. Моя спина ныла, руки слабели, но я упорно продолжал.

Земля была сухая, твёрдая как бетон после засухи. Лопата входила нехотя — приходилось прикладывать усилие. Каждый взмах давался тяжелее прошлого: пот стекал в глаза, смешивался с пылью. В голове — ничего.

Я укладываю их в яму. Девушку первой. Её волосы расползаются веером по земле, светлым пятном на фоне серого грунта. Лицо остаётся на виду. Глаза распахнуты, рот немного приоткрыт, она смотрит на меня через пелену смерти. Сверху роняю парня. Его тело падает глухо, с тяжелым звуком мяса и ткани. Рыжие волосы горят в яме.

Земля сыплется вслед за телами. Горсти грунта сначала липнут к ладоням, потом просто летят из моих рук. С каждым броском трупы становится видно все меньше. Сначала исчезает белая кожа. Потом яркие волосы. Потом руки. Потом не видно ничего, кроме грубого слоя грунта.

Разглаживаю поверхность, прикидываю сверху грязью, листьями, сухой травой, камнями. Потом поднимаюсь, становлюсь ногами на свежую землю и начинаю топтаться. Медленно, размеренно, скрывая следы вспушенного грунта. С каждым шагом мне кажется, что под подошвами что-то хрустит. Головой понимаю, что кости не ломаются так легко, но воображение уже ставит звук на повтор. Когда поверхность выглядит более или менее как остальной участок, я делаю шаг назад. Еще один. Третий. Смотрю на эту землю и пытаюсь увидеть тут могилу, но ничего не выдает её. Только мысли подкидывают картины захоронения.

По дороге домой я старался дышать через рот. Казалось, что запах смерти впитался в меня, в мою одежду, в обивку сидения. Поставил машину под окном, но в квартиру поднялся пешком. Одежду не захотел стирать — выбросил. Вымыл всё тело дважды грубой мочалкой.

Дальше машина. Выдраил багажник так яростно, словно хотел стереть не только кровь, но и воспоминания о двух телах в нём. Вода тогда порозовела, стекая в сток, оставляя разводы. Щетка скребла по пластику, по ткани, по металлу. Мои руки покраснели от химии. Крови вскоре почти не осталось: лишь несколько темных пятен, пара засохших дорожек. Но я все равно нашёл каждую и соскоблил, пытаясь не повредить обшивку.

На следующий день я открыл машину и проверил воздух, всё ли чисто. И учуял только запах моющего средства. Долго внюхивался и таки поверил себе. Вот и всё — тогда подумал.

Проходит неделя. Солнце становится невыносимее. Возле какого-то магазина, на парковке, я вдруг ловлю знакомый, легкий запах гнили. Оборачиваюсь, ищу мусорные баки, открытые контейнеры. Но вокруг только машины и люди. Разговоры, смех, чьи-то дети. И этот несвежий привкус в воздухе.

Перемываю всю машину, дважды перепроверяю все щели и отверстия на наличие затёкшей крови. На время успокаиваюсь.

Через месяц снова чувствую его. В совершенно неподходящий момент. В центре города, возле прохладного торгового центра. На секунду запах прорывается сквозь кондиционер и бьёт прямо в голову. Я знаю: он не здесь. Он там. На просеке. Под слоем земли, который я сам утрамбовал своими ногами.

Живу дальше. Ем, работаю, отвечаю на звонки, смотрю новости, где говорят о пропавшей паре и что расследование зашло в тупик. Иногда мне кажется, что все это придумалось. Что я просто переиграл себя. Что не участвовал ни в чем, а только слишком много думал о грязных делах босса.

Но однажды я всё равно возвращаюсь.

Не знаю, зачем это делаю. Просто однажды утром включаю навигатор, вывожу на экран ту самую просеку и еду. Улицы сменяются трассой, трасса переходит в старую дорогу с выбоинами. Кусты на обочине выше, чем тогда. Трава гуще, деревья ближе друг к другу. Но поворот узнаю сразу, даже без подсказки.

Машину оставляю чуть поодаль. Иду пешком. Земля под ногами вязкая, но сухая, почти как в тот раз. Небо тяжелое, без облаков.

Когда выхожу на знакомый участок, сердце делает лишний удар. Здесь всё заросло. Мягкая трава, мелкие кустики, паутина между веток. Я ищу глазами тот самый прямоугольник земли, хотя сам себя убеждал, что ничего не запомнил.

Вижу его сразу, даже не смотря на заросли. Шаги сами ведут меня к месту, где я тогда стоял.

И там лежит Он.

Сначала думаю, что это просто человек, который прилег отдохнуть. Ну мало ли, грибник, случайный прохожий. Но потом вижу руку. Она лежит на животе, пальцы чуть согнуты, кожа грязная, будто ее терли о землю. Парень дышит тяжело, коротко, словно ему мешает земля в ноздрях и рту.

Останавливаюсь, не решаясь подойти ближе. Он поворачивает голову: глаза сизые, но смотрят прямо на меня узнающим взглядом. На голове всё та же рыжая копна волос.

Делаю шаг.

Воздух вокруг силуэта густеет. Парень открывает рот, выкашливает часть грунта и начинает говорить.

Сначала слова почти обычные. Он говорит, что умер. Спокойно, без драматической паузы. Шепчет это так просто, как будто сообщает о смене работы. Потом голос меняется. В нём появляется скрип, хрип, жужжание.

Рот плюётся землёй, проговаривая, как медленно гнили его органы. Как внутри всё стало мягким, слипшимся, тяжелым. Как желудок пустел, но чувство голода не уходило, только становилось ярче. Говорит, что хотел есть и не мог. Что пытался вспомнить вкус хлеба, воды, чего угодно, но память отказывалась подбрасывать детали.

Шепчет он сейчас или кричит — сложно понять. Я узнаю, как умирал его мозг: сначала ушли лица, потом запахи, и наконец слова. Безумец продолжает, и я думаю, что это невозможно. Но он рассказывает, как в черепе стало пусто и тихо, как стерлось его имя, как остался только голод и ощущение земли вокруг. Меня затягивает в его безумие.

Я стою и слушаю. Ноги вросли в мои прежние следы. Я знаю, что происходящее — неправда, но ни один внутренний голос не успокаивает меня.

Труп лепечет о том, как его глаза перестали быть глазами. Как в них забился песок. Как под веками было сухо, и песчинки скребли по плоти, но смотреть было уже нечем. В какой-то момент он понял: смотреть ему больше не нужно — все равно вокруг ничего, кроме земли. Потом черви начали работу. Сначала он ничего не чувствовал, а потом вдруг проснулся. Как будто один из червей бестактно залез ему в глазницу, и от этого возникла мысль. Одна. Вторая. Острые, цепкие крючки. Это была не память и не чувство. Просто факт: меня едят.

Голос не стихает ни на миг. Его речь течет, срывается то на крик, то переходит на шёпот. Я не задаю вопросов и не могу уйти.

Осознаю, что все это не может происходить, ведь стою над могилой, которую сам выкопал. Вижу парня, которого сам укладывал вниз. Он не может лежать на поверхности. Не может дышать. Не может рассказывать про червей.

Я схожу с ума.

Мысли о нереалистичности происходящего не успокаивают. Подхожу ближе. Тело лежит почти так же как я его оставил. Только губы стали тоньше, натянутее. На них — улыбка, но не радостная, скорее растянутая. Когда он говорит, его самого будто выворачивает изнутри. Каждая фраза сопровождается рвотным спазмом, но ничего не выходит. Органов внутри уже нет, еды и желудочного сока тоже. Только голос.

Ловлю себя на том, что продолжаю слушать. Он рассказывает, как в его голове оставалась только одна картинка: я. Тот, кто стоял наверху, когда землю кидали на лицо. Тот, кто топтался по его ребрам, представляя себе хруст костей.

Я не выдерживаю.

Молча иду в сторону, нахожу большой камень. Тяжелый, с острыми краями. Пальцы тут же натираю до боли, но не обращаю внимания. Возвращаюсь. Парень все еще болтает без умолку.

Поднимаю камень над его головой. На секунду он замолкает. Улыбка не исчезает.

Я опускаю груз в своих руках со всей силы.

В обычном мире это должно было закончиться. Череп разбился бы, кости хрустнули, мозг, оставшийся или воображаемый, брызнул бы наружу. Но камень проходит сквозь его голову, как через дым. Кажется, чувствую сопротивление, но оно не физическое. Скорее, как если бы ударили по густому туману.

Парень на мгновение рассыпается. Фигура ломается, как фотография, порванная на части. Вижу пустое место, голую землю, крошки сухой травы. Камень глухо врезается в почву, ломая жухлые стебли.

Я успеваю вдохнуть.

И он снова собирается по крупицам. Сначала черты лица. Потом рука на животе. Потом грудная клетка. Воздух вокруг дрожит, как над горячим асфальтом. Он возвращается в ту же позу, и улыбка никуда не девается. Наоборот — становится только шире.

И снова начинает рассказывать, упрекать, жаловаться. Как будто его тело и не было перебито тяжёлым камнем.

Я поднимаю орудие снова. Снова опускаю. Снова вижу, как тело рассеивается и собирается. Бью воздух, пока руки не начинают дрожать, пальцы не сводит судорогой. Пытаюсь сломать образ, уничтожить голос, стереть сам факт его существования. Но чем больше ударов, тем отчетливее понимаю: не в нем дело.

Парень рассказывает не о себе. Не о своих органах и червях. Всё это — обо мне. О том, как я ночью чувствую запах гнили, которого нет в комнате. О том, как выбираю маршрут, чтобы случайно не проехать рядом с мясным магазином. О том, как больше не смотрю новости, чтобы не слышать о пропавших. Он говорит голосом, который мог бы быть моим. Если бы я решился признаться.

Я стою, сжимая в руках камень, и понимаю, что не могу его убить. Потому что его нет.

Парня выворачивает рвотой в пустых спазмах, сухих судорогах. Задыхаясь, он продолжает говорить. Улыбка на лице становится почти гротескной, кожа натягивается на скулах. Труп будто рад, что я здесь. Рад, что у него есть слушатель, которого нельзя отпустить.

Я бросаю камень. Тот просто падает рядом, в траву. И отступаю назад на шаг. Еще на один. Но голос не стихает.

Спустя пару метров отворачиваюсь и иду. Понемногу, потом быстрее. Не бегу. Просто иду, стараясь попасть ботинками в старые следы, чтобы не оставлять новых. Знаю, что это бессмысленно, но делаю. А голос не отстает. Все ещё что-то рассказывает про потемневшие ткани, про песок в глазницах, про трещины в костях.

Когда я сажусь в машину и хлопаю дверью, тишина застает меня врасплох. Багажник закрыт, салон пустой. Снаружи по крыше шуршит сухая листва. В воздухе пахнет теплыми деревьями и пылью.

Но где-то в глубине, на самом краю внимания, все еще звучит он. Ему уже не нужен рот, чтобы говорить. Не нужно тело, чтобы корчиться от рвоты.

Я разворачиваю машину и выезжаю обратно на дорогу. Колеса поднимают небольшие облака пыли. Просека исчезает в зеркале заднего вида. Место, где нет могилы. Где никто ничего не закапывал. Где никого не убивали.

Так я буду говорить, если меня когда-нибудь спросят.

Голос в груди тихо смеется. Не злорадно. Скорее с пониманием. Знает, что это неправда. И я знаю.

Мы едем вместе.

Я открываю глаза и оказываюсь снова у своего дома. Шланг валяется на асфальте, вода тонкой струйкой ползет к стоку. Машина передо мной мокрая, с неровными разводами пены. На солнце переливаются маленькие мыльные радуги. На секунду я не понимаю, сколько времени прошло. Секунда, минута?

Запаха гнили нет. Только лимонная химия и горячий пластик.

Кладу ладонь на крышку багажника. Металл обжигает кожу. Внутри абсолютно пусто. Никаких тел. Никаких следов. Никаких доказательств, что я когда-то открывал его для чего-то, кроме сумок с покупками.

Но рука дрожит чуть сильнее, чем должна. И где-то глубоко, в самом тихом уголке сознания, все еще звучит голос.

Опускаю крышку багажника и делаю шаг назад. Солнце разливается по капоту светлым блеском. Двор шумит как обычно. Люди проходят мимо. Никто не смотрит.

Машу соседу напротив, вышедшему подстричь газон. Вытираю пальцы о шорты, беру шланг, направляю струю на асфальт. Вода смывает пену, пыль и что-то еще, чего никто кроме меня не видит. Я знаю: ночью мне снова приснится просека. Земля со следами моих ног. Парень, который не умеет замолкать. Камень, который никогда не сможет его убить.

Когда лягу, закрою глаза, откуда-то из глубины вылезет знакомый запах. Сладкий, приторный, навязчивый. И тогда станет ясно: мой багажник пуст только снаружи.

Внутри он полон.