Маленькая девочка и зеркало

Мое место — у зеркала. Меня посадили здесь давно, и фарфоровые веки тяжело смыкаются, но я все вижу. В этом стекле — вечность. Сегодня вечером она снова здесь. Моя девочка.В отсветах зажженого фонаря, льющего оранжевый свет в окно, ее кожа кажется перламутровой, почти прозрачной. Тени под глазами — как синяки на спелых фруктах. Ей сто лет, а выглядит она на двенадцать. 

Она сидит на пуфе, поджав под себя длинные ноги, и в этом рыжеватом свете ее пальцы нервно комкают страницы старого журнала.Она не смотрит на себя. Она смотрит на Нее. Женщина с глянцевой обложки улыбается идеальными зубами, тянет к читателю сигарету с золотым мундштуком, кокетливо щурится. Моя девочка застыла. В ее глазах — темный, голодный интерес. Она водит пальцем по изгибу чужой шеи, по ключице, прикрытой тонкой тканью. Я наблюдаю. Я всегда наблюдаю. Ее отражение в зеркале... Не шевелится. Оно смотрит не на журнал, а на себя. В зеркальной глубине у нее нет возраста — только тьма. Я вижу, как девочка вздрагивает, словно чувствуя что-то. Она поднимает голову, и впервые за вечер наши глаза встречаются. Мои — стеклянные, нарисованные. Ее — живые, но такие древние.Она не видит во мне игрушку. Она видит свидетеля.

— Смотри, — шепчет она, и ее голос шуршит, как осенние листья. Она поворачивает журнал ко мне, будто я могу оценить, — Она ходит днем. Она... Живая по-настоящему. Кокетка...

Вдруг она резко прижимает ладонь к своей груди, туда, где уже сто лет не бьется сердце. Жест отчаянный, почти испуганный.

— Я не помню, — выдыхает она, — Я не помню, каково это — хотеть того, что можно взять просто так.

Зеркало молчит. Я молчу. Тишина в комнате становится плотной, как вода. Девочка медленно переводит взгляд с журнала на свое лицо в стекле. Она разглядывает его так, словно видит впервые. Проводит пальцами по щеке, спускается к губам, останавливается на шее. Ищет пульс. Не находит.

— Я никогда не стану такой, — говорит она уже не мне, а своему отражению. В ее голосе нет сожаления. Только странное, ледяное принятие, — Я никогда не состарюсь, не стану женщиной с обложки. Я навсегда останусь здесь.

Она с силой сжимает журнал, и глянец жалобно хрустит.И тут происходит то, что заставляет даже мои фарфоровые глаза хотеть моргнуть. Она улыбается. Не той детской, забытой улыбкой, а новой — острой, понимающей. Улыбкой хищника, который только что осознал границы своей клетки и нашел в них лазейку.

— Но они... — она кивает на женщину в журнале, — Они хотят быть мной. Они красят губы в цвет моих губ после ужина. Они голодают, чтобы быть бледными, как я. Они носят мои глаза.

Она встает. Ее тень падает на меня, длинная и неправильная. Она подходит к зеркалу вплотную, почти касаясь его носом. Ее отражение — то, настоящее — подходит с той стороны. Они смотрят друг на друга, и между ними проскакивает искра абсолютного, пугающего понимания.

— Я не девочка, которая хочет стать женщиной, — шепчет она, и ее дыхание затуманивает стекло, — Я то, чем женщины хотят стать, когда гаснет свет.

Она резко оборачивается и смотрит на меня в упор. В мои пустые кукольные глаза. На мгновение мне кажется, что она видит во мне не фарфор и тряпки, а что-то живое, что-то, что тоже заперто. Она подходит, берет меня двумя холодными, как камень, руками и пересаживает. На другое место. На кровать, лицом к комнате.

— Не смотри в прошлое, — говорит она, поправляя мое кружевное платьице, — Смотри в будущее. Я еще не решила, каким оно будет. А пока... Я голодна...

Она оставляет журнал на полу. Красивая женщина на обложке теперь лежит лицом вниз, придавленная каблуком туфельки моей девочки. Я сижу на кровати и вижу, как девочка-вампир снова садится перед зеркалом. Но теперь она не ищет в нем чужую красоту. Она приказывает своему отражению. Она учится улыбаться так, как не умеет ни одна смертная женщина. Так, как умеет только та, у кого впереди вечность.Зеркало больше не ловушка. Отныне это ее трон. А я — единственная и любимая кукла, которая видела, как в детской комнате умер последний ребенок и родилось нечто, чье имя мы пока не знаем.