В Милане творились странные дела

В каминном зале было тепло, но Цецилия зябко повела плечами. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, и ей казалось, что вместе с ними пляшет её собственное отражение в полированном серебре подноса. Он снова пришёл. Она не слышала шагов, но почувствовала тот самый липкий, тягучий взгляд, который преследовал её последний месяц. 

Граф Ласло был настойчив. Слишком настойчив. Он не принимал отказов, дарил неуместные подарки, поджидал её у выхода из лавки ювелира и однажды даже осмелился схватить за руку, оставив на запястье синеватые отметины.

— Цецилия, — голос раздался из темноты арки, — Ты одна. Это - знак.

Девушка не обернулась. Она смотрела на огонь, и в её глазах, цвета старого мёда, заплясали не только блики, но и что-то древнее, что-то, что не должно было жить в столь юном создании.

— Я ждала вас, синьор, — её голос звучал ровно, даже ласково, — Чтобы сделать подарок. На память.

Граф вышел из тени, самодовольный, уверенный в своей неотразимости. Он был высок, массивен, и его плотоядная улыбка не предвещала ничего хорошего. Он сделал шаг к ней, протягивая руку, чтобы коснуться её волос, уложенных в сложную прическу.

— Ты самая прекрасная жемчужина Милана, — выдохнул он.

— А вы, синьор, — Цецилия, наконец, повернулась к нему лицом, и граф вздрогнул. В её глазах не было страха. Там была голодная, темная бездна, — Самый настойчивый и самый утомительный поклонник.

Она не сделала ни единого пасса руками, не прошептала заклинания. Она просто улыбнулась уголками губ — той самой улыбкой, которую потом будут называть загадочной и бесконечно прекрасной. 

В тот же миг воздух вокруг графа словно сгустился, стал вязким, как мёд.Он хотел закричать, но горло сдавило. Его тело начало сжиматься, ломаться, скручиваться в тугой узел. Крик ужаса, вырвавшийся из его груди, превратился в тонкий, отчаянный писк. Плоть покрылась шелковистым мехом цвета тёмного серебра, руки и ноги укоротились, а лицо вытянулось в острую, настороженную мордочку. Мгновение — и на дорогом персидском ковре, там, где только что стоял надменный граф, сидел маленький горностай. Он дрожал. Дрожал каждой клеточкой своего нового тела. Его чёрные глаза-бусинки, в которых ещё теплился человеческий разум, смотрели на Цецилию с таким первобытным, животным ужасом, что даже ей стало немного не по себе. Он попятился, но лапы не слушались, подкашиваясь от страха.

— Тише, тише, — ласково прошептала Цецилия, наклоняясь и подхватывая зверька на руки. Горностай забился, пытаясь царапаться, но коготки были слишком малы. Он был в её власти полностью, — Не бойся. Тебе идёт этот наряд. Гораздо больше, чем тот бархатный тяжёлый камзол. И разве ты сам не хотел быть ближе ко мне?

Она чувствовала, как под её пальцами бешено колотится его крошечное сердечко. Это ощущение пугающей власти пьянило. Магия тонкой струйкой змеилась от её рук к зверьку, успокаивая, усыпляя его волю. Цецилия подошла к высокому резному креслу и грациозно опустилась в него. Горностая она посадила на сгиб левой руки. Зверёк замер, втянув носом воздух. Он слышал запах фиалок, её духов, и свой собственный страх.

— Вот так и будешь теперь сидеть, — задумчиво произнесла она, глядя ему прямо в глаза, — На виду у всех. Самый красивый, самый преданный. Тот, кого я сама решила держать возле себя.

В этом не было угрозы. В этом было спокойное, абсолютное знание своей силы. Художник, вошедший в зал, чтобы писать её портрет, застал именно эту картину: юная девушка с тонким, одухотворённым лицом, на руках которой замер обезумевший от страха, но покорный зверёк. Он даже не удивился. В Милане творились странные дела. А горностай, прижатый к груди ведьмы, слышал лишь стук её сердца — ровный, спокойный, как тиканье напольных часов, отсчитывающих последние минуты его человеческой жизни.