Горе луковое

Снилось Иринке, будто рожает она в каком-то амбаре. Стены у амбара из больших круглых бревен сложены, свет в нем тусклый, от маленького оконца.

Стоит Иринка в длинной до пят сорочке. Тянет подол наверх, от крови мокрый, но не поднять его: боль рвет изнутри толчками, разум страх нечеловеческий мутит. Хочет сделать Иринка хоть шаг, чтоб подойти ближе к наваленным мешкам в углу, сесть на них или лечь, но нет сил. Сил даже на крик нет. И мычит Иринка, и стонет, хрипит, а громко крикнуть — никак. Будто воздух из груди весь вышел.

Просыпается и слышит будильник. Он пищит не умолкая. Иринка злится: «Неужели так трудно его выключить?» Наконец — тишина, но почти сразу в спальню заходят две женщины. От одной пахнет сигаретным дымом и совсем немного — перегаром.

— Ну, как погуляли, Юль? — спрашивает одна из них.

Щелкают резиновые перчатки, и холодные руки начинают стягивать с нее майку. Слышен звук льющейся воды, бряканье чего-то железного; изголовье кровати опускается, подушку вытаскивают из-под головы.

— Да нормально погуляли. Не подрались, и слава богу.

Та, что Юля, смеется и поворачивает Иринку из стороны в сторону, снимая подгузник:

— Чего его менять? Он же чистый.

— Так помоем же. Куда ж тот же надевать-то? — говорит вторая женщина строго.

— Ой, да кто увидит? Она-то не скажет! — всё смеется Юля. — Давай уже быстрее всё сделаем, и я домой: малую надо в школу собрать. Не ребенок, а горе луковое — то одно забудет, то второе потеряет.

— Увидит — не увидит, а нам с тобой за это деньги платят, — отвечает Строгая.

По Иринкиной спине течет вода. И вслед за руками в резиновых перчатках и губкой, елозящей вверх-вниз, в памяти всплывает это «горе луковое». Что-то значит для нее эта фраза, но что именно — она понять не может. Она многое осознать не в силах: этот утренний ритуал и еще десятки таких же, эти перчатки, воду, музыку после обеда. И само слово «обед» ей чуждо. Не понимает она и одну и ту же песню под гитару, и глупые стихи, и голос, их читающий.

Во сне ей всё было ясно. И она хочет обратно, в тот сон. И даже не боится повторения той боли и того страха. Она боится лишь одного: что перестанет понимать и это.

— Покормим нашу красавицу, и я домой! Ну, ты смотри, как удобно: в венку — тыц, пакет повесил — и ни готовки тебе, ни мытья посуды.

— Ты сейчас серьезно, Юль? Ты на нее посмотри! От нее уж не осталось ничего, одни кости. Ты бы так хотела?

— Так — нет, конечно. Я вообще смысла не вижу, она столько в коматозе. Даже если и проснется, то мозги уже всмятку.

— Не нам с тобой это решать. Окно открой, пожалуйста, ты опять забыла.

Иринке становится Юлю жалко. Она чувствует, что за ее смешками стоит какое-то горе. Может, луковое? Слышен звук открывающегося окна, и в спальню пробиваются звуки лета: стрекот кузнечиков, пение птах, низкий бас чьей-то косилки.

— Все равно я считаю, что бесполезно всё это, не нужно. В чем смысл? Может, он ее мучает? Отпустил бы — и дело с концом. Кстати, ты его, мужа-то, видела?

Иринка чувствует, как изменился голос Юли. Ей больше не смешно.

— Видела. Симпатичный, молодой такой, — голос Строгой тоже меняется. Он становится звучней, обретает силу.

— Тем более не понимаю, в чем смысл...

— Может, в том, что он ее любит? Может, это он отпустить ее не хочет? И поэтому поет ей песни одни и те же. Он зовет ее. И если перестанет, то будет чувствовать себя предателем.

— Да не бывает такого! — в голосе Юли слышны тайные слезы, вера маленькой девочки в чудо и банальная зависть.

— Бывает. Всё, пошли, провожу, дверь закрою. Привет передай горю луковому!

Шаги удаляются, щелкает язычок в двери спальни, косилка мерно ездит, елозит.

Иринке снится сон: она идет по городу. Башни этого города взмывают ввысь от каменной мостовой в серое небо. Одной рукой она держится за палец высокого мужчины в белом костюме, другой — толкает детскую коляску.

«Папа?» — понимает Иринка.

— Горе ты мое луковое, ты что опять набедокурила? Тебя там все ищут, а ты?

Иринка крепче сжимает его ладонь за большой палец и осознает: он действительно большой, как башни в городе, а она — маленькая, и коляска игрушечная, и не видела она его так давно... Это её папа.

— Папа! Где же ты был? Я же так соскучилась! — кричит Иринка.

— По делам ездил. И снова уеду. И нечего плакать! — он садится на корточки перед маленькой Иринкой. — Тут такое дело... Я очень хочу, чтоб мы были вместе, но есть кое-кто, кто хочет этого тоже. И ты ему нужнее. Так что я подожду.

— Нет! Пап! — она вспоминает и этот город, и белый костюм, и имя папы, и саму себя. — Пап, ну пожалуйста! — плачет она.

Они снова идут по каменной мостовой. Выходят на круглую площадь. Пахнет орешками и глинтвейном. Перед ней помост. На нем — музыкант в белой рубашке с гитарой. Он начинает петь, не попадая в ритм и такт, слов почти не разобрать.

Папа подталкивает Иришку вперед:

— Иди, горе ты мое луковое! Иди, я подожду.

Иришка идет медленно, оглядывается на отца. Замечает, что с каждым шагом становится выше и старше. Еще пара шагов — и она у помоста. Музыкант смотрит на нее:

— Я не могу без тебя, чучелка ты моя хвостатая, пряник ты мой чудесный, горе ты мое луковое...

Она оборачивается на отца. Он машет ей рукой.

Она просыпается.