ХЕНДР ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ, ФЕЙ И КУЗНЕЧИК. Главы 3-5

Теплая южная ночь, напоенная влажным ветром, спустившимся с лесистых отрогов Пикераадских гор. Стрекочут сверчки, сладко зудят цикады, и лишь изредка, нарушая обманчивое спокойствие непроглядной южной ночи, раздается режущий уши кошачий вопль – увы, пушистый охотник, твое сердце будет разбито, она ушла с другим, более наглым или удачливым, смирись.

Но чу, что это? На дорогу, перелезая через щербатую изгородь, крадучись, спускается темный силуэт. Прекрасно различимый на фоне белого дорожного щебня человек движется, неловко поводя руками с зажатым в них полупустым мешком, после чего спотыкается, шепчет пару неприязненных комментариев в отношении дороги и тех, кто ее делал, после чего спотыкается второй раз, падает на руки и в итоге садится на краю дороги, бессильный продолжать путь в полной темноте.

В то же самое время с противоположной стороны дороги спускается другой силуэт. Он побольше и помассивней, лапы осторожно пробуют щебень, а длинный хвост легко метет по земле, ощупывая неровности. Раздается громкое уханье и хлопанье крыльев – ушастая сова, всколыхнув воздух, погналась за ночным козодем. Внезапный звук пугает неизвестное существо, произнеся «икх!», оно делает шаг назад, но, наступив на собственный хвост, шумно садится прямо на щебень – рукой подать до человека, затаившегося рядом:

– Кто здесь? Отвечай или, клянусь демоном крови, я обрушу волшебство, которое тебе не понравится!

– Не причиняй мне вреда, волшебник, икх! Я беззащитный пелгран и не сделаю тебе ничего плохого, – раздалось в ответ.

– Шутить со мной вздумал, да я сейчас испепелю твои кости! – эти грозные слова были произнесены, однако, шепотом.

Причину гнева первого силуэта на второй объяснить нетрудно. Попробуйте на досуге (хлопнув по кружечке йордля) изобразить кровожадного полуразумного ящера-людоеда с вытянутой мордой, полной кривых и острых, как кинжалы, зубов. Получилось? А теперь пририсуйте ему короткие кожистые крылья, с помощью которых удобно нырять на загривок намеченной жертвы, барражируя на небольшой высоте. Добавьте зубчатый гребень, чуть укоротите лапы, пририсуйте образине тонкий хвост со стрелкой, как у демона, способный наносить хлесткие удары и закручиваться вокруг рук или ног, и вы получите портрет пелграна, самого отвратительного и жестокого обитателя низин Ингергальи – болотистой местности к югу от Йоргтауна.

Но силуэт, объявивший себя пелграном, лишь вжался телом в дорожный щебень:

– Нет, нет, икх! великий маг, смилуйся, я совсем другой пелгран! У меня нет крыльев и кровожадного нрава, свойственного нашему племени, – наоборот, я покладист и наделен даром разумной речи. За это я был изгнан сородичами, и с тех пор влачу, икх! жалкое существование, питаясь исключительно ягодами и падшими плодами, которые собираю, рыская по земле.

– Гадкая лживая ящерица, я испепелю тебя! Пеняй на себя, если ты немедленно не протянешь мне передние лапы, чтобы я связал тебя и предал в руки городской стражи. Один миг промедления, и ты ощутишь на собственных костях волшебство, которое тебе не понравится. Давай сюда лапы, живо!

Человек вскочил, нащупал покорно протянутые ему конечности, и, не слушая всхлипываний, икханья и слезной мольбы, споро обвязал их веревкой, немедля извлеченной из-за пазухи:

– Вот так-то, мерзкий хищник болот! Твой лживый язык не обманул Охендрария Великолепного, лучшего из молодых магов обители Псоль города Туманных башен. Болтаться твоей выдубленной шкуре в городском холле – стражники будут плевать в нее на удачу, бросая кости во время ночного караула. Я получу за тебя, быть может, целую сотню дарсиков!

– Позволь тебя спросить, раз уж ты пленил меня и обрек на столь неприглядную кончину, о великий маг.

– Дозволяю. Но знай – твоя лесть ни на минуту не отсрочит приговора. Задашь свой вопрос, только перед этим ответь на мой.

– Смиряюсь перед твоим величием, – поклонился плененный пелгран. – Спрашивай.

– Не тебя ли зовут Гренделем, Икающим чудовищем, похитителем кур? Ты тщательно скрывал это, но я слышал, как ты говоришь «икх, икх", особенно когда волнуешься.

– Ты прозорлив, господин мой Охендрарий. Злосчастная судьба вынудила меня как-то раз украсть тощую курицу у одного крестьянина…

– Их было три, и это было не один раз. Не смей врать своему пленителю, лживая ящерица!

– …украсть пару куриц. Бедный пелгран запамятовал от постоянного недоедания и страха голодной смерти.

– Туда тебе и дорога, негодяй. Так, значит, я получу за тебя не жалкую сотню дарсиков, а возможно даже, три или целых пять сотен! Сегодня воистину моя счастливая ночь.

– Ты прозорлив, о могучий, дозволь же мне теперь задать вопрос. Скажи, ты упомянул город Туманных башен, не тот ли это город, что находится в устье Треверны, называемой за свой непередаваемый цвет Гадюшником?

– Хм, совершенно верно, странно – ты владеешь такими редкими знаниями, будучи всего лишь презренным трупоедом, – волшебник явно казался смущенным. Скрывая смущение, он скованно прокашлялся, прочищая горло.

– Еще один вопрос, мой господин, – смиренно продолжил ящер.

– Только один, и пойдем к караулке, скоро начнет светать. Стражники откроют ворота, и я сдам знаменитого Гренделя, получив положенную награду.

– Безропотно подчиняюсь твоей воле, великий маг. Ты упомянул обитель Псоль, а не та ли это башня, которую основал волшебник Фенемникал Темный, убедивший некогда курфюрста в полезности легендарного Навозного каравана?

– Конечно, именно он научил меня всем волшебным премудростям, передав в мои руки опаснейшие заклинания. Я могу одним словом обратить твои кости в глиняный порошок или вывернуть наизнанку кожу, волосами внутрь, обрекая на скорый и мучительный конец. Но к чему твои вопросы, я уже теряю терпение? Руки чешутся одним щелчком отправить тебя в земли Тысячи солнц, где нет тени, а все живое умирает в жестокой агонии, вдохнув пары серы.

– Прости своего недостойного пленника, о великий. С твоего позволения, я хотел лишь заметить, что великий Фенемникал, твой учитель, изучал исключительно сельскохозяйственную магию. Насколько мне известно, он не знал ни одного боевого заклинания, даже плохонького, – в показном смирении пелграна начала чудиться легкая издевка.

– Мда? – засуетился маг, подталкивая плененного ящера, побуждая встать на лапы. – Это, гхм… неверно, Фенемникал действительно любил землю и все с ней связанное…

– О да, навоз, компост, выгребные ямы… – невинно перечислил пелгран.

– Ну да, и это тоже… На ноги, чудовище низин, скоро начнет светать!

– Великий Охендрарий.

– Чего тебе?! Протяни лапу в сторону, разве ты не видишь, что тебе мешает хвост?

– А разве молодые маги за чрезмерную любовь к сельскому хозяйству и презрению к остальной магии не оскорбили имени твоего учителя, презрительно именуя его Фекалом, а не Фенемникалом?

– Гхм… вранье завистников и грязные сплетни. А если даже и так, тебе-то что за дело, людоед, – уж тебе-то за глаза хватит моего смертоносного…

– Я трепещу в ожидании, о великий маг. Призови же заклинание, которое испепелит меня или обратит в порошок мои кости! Чего же ты ждешь? – слова нелетающего пелграна были полны издевки, но голос его, против ожидания, был невесел.

– Гхм… я знаю заклинание, и оно тебе…

– …не понравится, я помню, – грустно кивнул ящер.

– А по поводу Фекала все верно – старая перечница помешался на своем навозе, ни о чем другом уже не думал. Я помогал ему сколько мог, думал, волшебству научусь, выйду в люди, а в итоге ничего, кроме пробирок с дерьмом, в руках годами не держал. Безумец даже на еде экономил, хорошо если краюшка хлеба в день перепадала. Местные нас «навозниками» называли, вот и вся благодарность. Хотя, по совести, ничем наше волшебство им так и не помогло – почва как камнем была, так и осталась. Ну я и сбежал, а чего еще делать было? Но кое-каким колдовством я все-таки владею, – встрепенулся приунывший было Охендрарий, бросив взгляд на проницательного пленника.

– Коли так, дозволь еще один вопрос, о волшебник? Тебя случайно не называют Черным Мстителем, коварным и жестоким похитителем винограда?

Волшебник опустил голову. Край неба у чернеющих горных пиков окрасился сиреневой дымкой – близилось время рассвета. Тьма таяла, уползая в щели и сусликовые норы, которыми полнились скудные крестьянские поля в окрестности Йоргтауна, чтобы с наступлением ночи выползти вновь, покидая раскиданные то тут, то там прохудившиеся крынки, набросанные вдоль забора от демонов, сусликов и кошмаров, ворующих душу. Высокая нескладная фигура молодого мага выражала смертельную тоску, то же чувство было написано на крупном безволосом лбу:

– Гхм… подумаешь, ну взял полкорзины винограда… Я через пустоши пока сюда дотопал… неделю не жрамши.

– Пару корзин?

– Корзинку. Выдать меня решил, да? А только шиш тебе без масла, во-первых, я тебя хорошо связал…

Дымка окутала вершину Пикераад, давшую название всей горной гряде. Тьма сменилась предрассветными сумерками. На дорожной насыпи из белого щебня сидели две фигуры. Второй был небольшой ящер, пониже человека в холке, с бурой кожей, коротким гребнем вдоль спины (переходящим на хвост), развитыми задними лапами и короткими передними. Глаза его были чуть навыкате, от чего умная острая морда казалась немного испуганной.

Веревка волшебника была действительно хорошо привязана – к изгибу хвоста и какой-то кочке, а не к когтистым лапам, как предполагалось. Светлело. Тонкая полоска света упала на крупный нос мага, небритые щеки, вытянутое костистое лицо, впалые глаза с лихорадочным блеском и узкую полоску рта, застывшего, казалось, в гримасе вечного смущения. Портрет прирожденного неудачника дополняли длинные и сальные темные волосы:

– То есть ты даже не был привязан все это время?

– Не был, – согласно кивнул ящер.

– К чему тогда была вся эта комедия, хотел посмеяться надо мной?

– Даже не думал, – тонкая (но когтистая) лапа размотала пеньковые стежки, освобождая хвост, и почтительно протянула веревку волшебнику. – Сперва прощупывал ситуацию, икх! а потом решил, что мы чем-то похожи. Ну и что можем пройти земли йоргов вместе, помогая друг другу, – ящер непроизвольно облизнулся. – А дальше уж как решим… Пелгранов, моих кровожадных сородичей, никто не любит, даже нелетающих, вроде меня.

– И совсем не хищных…

– Да я практически вегетарианец. Но никто не поверит, решат, что я разведчик, скаут.

– Извини, но я тоже тебе не верю, пелгран есть пелгран, вы отвратительные, кровожадные, коварные чудовища.

– Может быть, но ты-то ведь мошенник, вор и неудачник.

– Ах ты курокрад несчастный, кто бы говорил! Да мне даже за твое бездыханное тело меди отсыпят – убью, сдам страже и наемся наконец вволю…

– Только двинься, враз хвостом врежу и смотаю! – ящер собрался, вскинул короткие передние лапки в подобие защитной стойки, развернул хвост в атакующую позицию, но тут же замер, опасливо глядя на руку, высоко поднятую волшебником (также вскочившим на ноги). Между пальцами, причудливо переливаясь, тусклым зеленым светом мерцал неровный округлый камень с черными пятнами.

– Блюй-камень? – коротко осведомился пелгран, опуская хвост. – Так вот что случилось со сборщиками винограда…

– Он самый, упер у Фекала за годы работы помощником. Не хотел покидать обитель не солоно хлебавши, – невесело хмыкнул маг.

– Ладно, волшебник, ты меня убедил. Мир?

– И ты не сдашь меня?

– Если ты не сдашь меня.

– Ну вот и порешили. У меня, кстати, есть полкорзины винограда. Кислый, но есть можно. Хотя, укуси меня за задницу демон У, – виноградарей скорее пронесло от их собственного винограда, чем от моего блевотного камня. Хотя своей вины не отрицаю.

– Икх, а у меня сохранилось полкурицы. В котомке есть походный котелок – я его одолжил в заброшенном крестьянском доме. У котелка даже ручка есть…

– …в заброшенном доме, с ручкой?... – волшебник, недоверчиво улыбаясь, посмотрел на ящера.

– Ну, может, не совсем в заброшенном, – ящер, помахивая хвостом, пристроился рядом с отряхивающимся магом. На твердой, шипастой спине покачивалась кожаная котомка, прикрепленная хитроумной системой лямок.

– То есть в особенном заброшенном доме, где можно брать что угодно? – ухмыльнулся маг.

– На что ты намекаешь, Охендр…

– Хендр!

– На что ты намекаешь, Хендр? Да, я временно позаимствовал котелок. Но это был честный обмен, кое-что я оставил взамен.

– И что же? – путники свернули на каменистое плато и зашагали в сторону подлеска, где можно было устроить временную стоянку и набраться сил перед проникновением в город.

– Послание пелгранов, означающее, что котелок непременно вернут.

– Ого! ты умеешь писать?

– Нет, это человеческое умение для меня за гранью возможного – из-за лап и когтей. Но я воспользовался языком пелгранов. У нас хорошее обоняние, мы оставляем друг другу химические послания с помощью пахучих желез…

– То есть ты, грубо говоря, помочился? Кстати, а как тебя зовут?

– Бабушка называла Кузнечиком. Ну да, можно сказать и так, но это очень грубо. К тому же я действительно был очень благодарен за котелок с ручкой, который я смогу держать передней лапой. Поэтому постарался наиболее полно выразить свою благодарность. К счастью, на столе рядом с котелком стоял кузовок с ягодами – я прибрал ягоды одним движением, ну и…

– …и опростал свой кишечник в этот самый кузовок?! Вот это отблагодарил так уж отблагодарил! – расхохотался восхищенный Хендр, сбивая руками и краем магического посоха хлипкие метелочки пересекаемых парочкой разноцветных трав. Ящер обиделся:

– Если ты не понимаешь обычных выражений благодарности, чего уж с тобой разговаривать, с диким. Небось тебя твой учитель сам прогнал, за невоспитанность.

Солнечные лучи уже мягко ласкали рваные края редких перистых облаков, когда приятели зашли в подлесок и принялись устраиваться на полуденный отдых. Царапучие ветки ядовитого пеша и короткие красные шипы на них служили прекрасной защитой как от травяного кота, так и от далеко отошедшего от дороги селянина.

– Я слышал, у пелгранов отличный слух.

– Это верно, даже во сне я буду весь внимание.

– Тогда давай держаться вместе, а? По крайней мере, пока не минуем Йоргтаун.

– Согласен. К тому же один я через город не пройду.

– Хорошего отдыха, Кузнечик.

– Спасибо, Хендр. Мне никогда раньше не желали хорошего отдыха.

– Только не вздумай меня «благодарить» как ты обычно делаешь, иначе…

– Как оригинально! – ты обрушишь на меня волшебство…

– …которое тебе не понравится, именно так!

– Знаешь что, Хендр…

– Ммм?

– Если ты попытаешься сдать меня, я почувствую это – выкраду рвотный камень, съем внутренности и сбегу.

– Уэууу, – звук зевка, – не выйдет. Пелграны не владеют волшебством, тебя найдут еще до того, как ты сам превратишься в маленькую кучку собственной «благодарности», уэээ….

– Это еще почему?

– Магия камня, уээ-ха, заставит тебя «благодарить» каждую тропинку, по которой ты пройдешь. И травинку. Пелгранам неведома сильная магия, к счастью для этого мира, равно как и защита от нее. Спи.

– Тогда я не буду пока обижаться на тебя, Хендр. Пока не буду, икх. Приятного пищеварения.

– Спокойной ночи, уэууу.

Занимался рассвет, бросая причудливые тени на уставшее лицо и острую морду. Глаза ящера прикрыла мутная пленка с бурыми разводами, на кожные наросты песочного цвета пала развесистая тень пешевых веток. Тощий волшебник, раскинув руки и отбросив посох из темного дерева, откинул голову и тоненько всхрапывал, уткнувшись в складки расстеленной накидки.

С ветхой караулки на самом верху сторожевой башни раздались протяжные звуки сигнального рожка – знак всем, кто коротает ночь за внешними стенами, что скоро заработает цепной ворот и решетка поднимется. На дороге показались, бренча колокольчиками, первые нищие и первые богомольцы. Далеко за стеной ударил медный колокол в храме Потана Овцевода, призывая местных йоргов к священной утренней трапезе.

В свои права вступал новый день, готовый принести славным обитателям Йоргтауна новые радости. И новые волнения.

Магические динамики на перекрестке Повешенного сухо щелкнули и задребезжали, разнося по округе оглушительное:

– Эгегей, драгоценные мои йорги и тауны, знаю, вы скучали по Персику, не так ли? А вот Менестрель Персик по вам ой как скучал! Целую длиннющую неделю, бесконечных семь дней не дарил я вам лучей добра и не сыпал песком позитива в ваши невинные, широко открытые глаза – ну так давайте же это исправим! У меня есть для вас новостей, как сказал как-то раз дедушка, приведя домой молодую жену. Впрочем, кто старое помянет, тому, как говорится, и глаз вон.

Многие интересуются, как мое здоровье. Отвечу, вот сейчас прямо и отвечу, ибо Менестрель Персик не из тех, кто утаивает что-либо от любимых ардио-слушателей – ну, разве что пару пунктов налоговой декларации, кхе-кхе… Да и что это, я вас спрашиваю, за утайки, смех один и все! Налоговый инспектор так и сказал, ты мол, Персик, делай что хочешь, а только мне с твоих доходов один смех – сквозь слезы, конечно. Жаль, говорит, платка нет, чтобы утереть. Помилуйте, говорю, а вот из-за пазухи у вас торчит красивый шелковый платочек, наверняка только что с рынка. А это, отвечает, не платочек, а одеялко. И добавляет – для пятерых моих кровинушек несчастных, которые ждут-пождут, пока папка с государевой службы опасной не придет и не накормит чем бог послал. Разве что какой добрый человек отсыплет сиротам чуток от доходов-то своих – вот такому доброму человеку и грехи отпустятся, и сам он, то есть инспектор налоговый, в помощи не откажет… Впрочем, это все так, лирика, а у нас между тем – рубрика «Новости»!

Йоргтаун в опасности, эпидемия ящура

На ферме Старого Тауса у Мелового Мыса (это другой Таус) начался падеж овец. Власти города в лице старшины равнинных гоблинов, инквизитора Бурнаги и Офема Пискли, настоятеля храма Потана Овцевода, немедленно приняли меры, учредив санитарный патруль у главных ворот.

Симптомы: отсутствие скачков температуры, невнятно выраженный сильный и слабый жидкий стул… ну и все, иначе запутаетесь. При подозрении в отравлении йоргов просят пять минут полежать – подозрение пройдет.

В целом же горожанам и гостям города рекомендуется воздержаться от приема мясной пищи на неопределенный срок.

Ежегодная миграция енотов-спиногрызов

началась в этом году намного раньше, чем предсказывали. Еноты группами выходят из густого подлеска близ поселения Грязная Мёлфа, терроризируя домашний скот, а также местных обитателей – милф, мелфов и мёльфиков.

Спиногрызы получили название за свойственную этому виду леность. Еноты-детеныши обычно вызревают, вцепившись в шерсть на спине у матери и используя в качестве источника пищи особые сосцы. Самки вида, однако, не обладают чрезмерным чадолюбием. В этот критически важный период они стараются подсадить сосунков на чужую спину, как-то: другой енотихе или еноту, коровью, овечью или даже человечью. Слепыши, не осознав подмены, начинают в поисках пропитания щекотать спину хозяина, порой доводя последнего до печального исхода.

Напомним, в прошлый раз ранняя миграция спиногрызов произошла из-за разлива рек и затопления лесов. Тогда не обошлось без жертв – мельник скончался из-за сердечного приступа, вызванного щекоткой, а две милфы впали в состояние кататонии. Администрация канала предупреждает жителей Мёлфы, особенно милф, – не падайте на спину, не удостоверившись в отсутствии спиногрызов! Избегайте соприкосновений с неопознанными спинами!

Преступник почти найден!

В окрестностях старой стены были обнаружены следы разбитого лагеря. Йорг Таус (не Старый, не Виноградарь и не Таус Одноглазый), разбирая ломом каменную кладку, случайно наткнулся в подлеске на разобранный шалаш, а также нашел следы и оторванный край черной мантии, предположительно магической.

Йорг Таус (c виноградника, не Старый, не Одноглазый и не Ломобоец), опрошенный под пристрастием инквизитором Бурнагой, тут же показал, что похожий плащ носил ставший печально известным Черный мститель, предположительно маг.

Напомним, означенный злоумышленник, так и оставшись неузнанным, похитил на прошлой неделе десять корзин винограда, ввергнув честных йоргов в состояние частичной недееспособности, предположительно с помощью заклинаний черной магии.

Берегись, Черный мститель, инквизиция уже идет по твоему следу!

Получив часть одеяния преступника, инквизитор Бурнага надеется на помощь уважаемого волшебника Йоккурта, практически пришедшего в себя и сидящего сейчас в магическом вытрезвителе, тщась вспомнить собственное заклинание, вызвавшее, напомним, на той неделе неизвестное существо, предположительно демона.

А теперь, как это и заведено в нашей и, конечно же, вашей любимой рубрике «Полный Персик», я снова проверяю качество шницелей. В прошлый раз у нас случилась небольшая заминка с продукцией Щучьего рынка, но в этот раз ничего такого, надеюсь, не предвидится. Гобла-ассистентка вносит порцию мне на пробу – да-да, у нас в студии никакой расовой дискриминации! – и вот, аппетитное мясное блюдо уже дымится перед самым моим… носом.

Это, хм, немного странный шницель… эй, как там тебя! – он точно сегодняшний, а то цвет какой-то зеленоватый? Соус такой… ну, ладно. Извините, дорогие слушатели, я за последнюю неделю стал несколько придирчивее в отношении еды, мда… ладно, к делу! Итак, я отрезаю кусочек мяса, оно хрустящей обжарки и буквально тает на зубах, ммм… Чувствуется, что при жизни этот честный кусок мяса весело бегал на всех четырех, звонко блея... э-ээ, на ферме, скажем, рядом с Меловым Мысом и… ох, ты ж!*

* ардио-передача была прервана по техническим причинам

– А я говорю, ничего под хвост совать себе не позволю! – шипел пелгран, вне себя от ярости, стараясь, однако, на людях демонстрировать невозмутимость и доброжелательность, свойственные вьючным животным.

Хендр и ящер, тяжело переступая с ноги на ногу, толкались в очереди на проход в город среди таких же бедолаг. Башня главных ворот, сложенная из камней, скрепленных раствором и древней магией, блестела на ярком солнце, как зеркало, а направленные стражей прямо в толпу наконечники стрел – отбрасывали на изможденные лица просителей веселые солнечные зайчики.

В тени башни, прямо внутри ворот, стояли члены санитарной комиссии, облаченные в просторные белые хламиды. Под надзором бдительного Бурнаги, выделявшегося огромным ростом, статностью и потным красным лицом, служители храма Потана Овцевода, «очищали» овец рукоположением, запихивая им под хвост палочки перечного дуба. Овцы принимали процедуру безропотно, лишь немногие из них сдуру начинали лягаться. Таких стража тут же отводила обратно за стену в специальный загон, рядом с которым парочка гоблинов еще утром повесила вывеску «Элитные деликатесы за полцены», а теперь – в четыре руки – кряхтя, устанавливала огромный вертел.

– Никто ничего совать тебе не будет, успокойся. Главное ни при каких обстоятельствах не лягайся – сощурил правый глаз Хендр.

Волшебник щеголял в краденой накидке, его ноги, облаченные в остроносые пулены неизвестного происхождения, все время переминались, спасая ступни хозяина от острых камней. Черная ряса у пояса была перехвачена веревкой, а с конца магического посоха свисала сушеная тыква. Узнать в нем Черного мстителя не смог бы и сам Куркан Беспечный, бог-покровитель всех мошенников, хотя, возможно, именно он бы и узнал.

Весь багаж парочки был навьючен на спину относительно субтильному и невысокому Кузнечику, который, опасаясь предстоящего испытания, постоянно ныл, периодически почесывая правую лапу о левую или наоборот.

– Прекрати, – злобно прошипел Хендр. – А то узду повешу с нагубниками! Ты нас обоих выдашь, ящерица помойная!

– Тебя – выдам, а сам убегу, пока тебя стража паковать будет, – шепнул пелгран и лязгнул в ухо волшебника зубами. Со стороны казалось, будто преданный конь «целует» хозяина в плечо.

В ответ Хендр лишь продемонстрировал кулак с зажатым блюй-камнем – ящер тут же успокоился, вытянул морду и сфокусировал взгляд в одной точке.

Впереди, у балок мостового заграждения, высился деревянный постамент, за которым восседал сухонький таун в шерстяной рясе. Рядом маялся без дела дюжий йорг с черной алебардой. Огромный детина то считал пальцы, постоянно получая разный результат, то ловил мух, во множестве крутившихся вокруг стоявших в очереди пастухов, овец и почитателей Потана, прикрывавших лица и плечи светлыми шаперонами. Таун опрашивал въезжающих в город и взимал плату, записывая услышанное в амбарную тетрадь.

– Тоже явился почтить Шерстобрюхого и увидеть дно доброго кувшина во славу его? – ближайший к Хендру богомолец сбросил капюшон, открыв густо покрытое дорожной пылью веснушчатое лицо.

– Ммм… – замешкался Хендр с ответом. – Аммм-мм…

– Да ну?! – понял мыканье по-своему Веснушчатое лицо. – Прости мое невежество, брат мой, неужели ты принял обет молчания?

– Ммм, – кивнул волшебник, глубокомысленно надув щеки, в то время как его мозг лихорадочно соображал, какие выгоды сулит это неожиданное обстоятельство. Про Потана Овцевода он знал немногим больше, чем про Пичикуку Хвостатого, короля песчаных ящериц, то есть, строго говоря, ничего.

Между тем, веснушчатый продолжил, оглядев обоих путешественников с головы до ног:

– Дорогой мой брат по вере, мое невежество глубоко, как воды Стикса, и грязно, как река Гадюшник, протекающая на севере, – я вижу, как ты сморщился от моей бестактности, о великий праведник, прости меня.

– Ммм, – жалобно мыкнул Хендр не столько от упоминания родных мест, сколько чтобы подыграть в игре, правила которой ему были неизвестны.

Кузнечик тоже притих, видимо, прислушиваясь к разговору. Начали подтягиваться и остальные богомольцы, отталкивая скучающих пастухов и почтительно тесня овец.

– Я вижу твою накидку и оседланного ящера. Неужели в наше время, время морального упадка и тотального безверия ты решился на подвиг – тот самый подвиг во имя веры, о котором втайне грезит каждый потанак, верный почитатель Потана Шерстобрюхого!

– Ммм, – Хендр состроил насколько мог значительное лицо – выпятил губу и закатил глаза.

– Позволь называть тебя учителем. Это незаслуженная честь – судьба свела меня с молчальником накануне явления Астрального Младенца… но тсссс! клянусь муками преисподней, никто не узнает твой священный секрет, наша тайна умрет вместе со мной.

«Господи, во что я ввязался, спаси меня и сохрани. Клянусь больше никогда-никогда не воровать виноград. Ну разве что оголодаю…» – попытки Хендра выглядеть еще значительнее успеха не возымели, щеки были надуты до кругов в глазах, а глазные орбиты даже заболели от постоянного выпучивания.

– Учитель, разреши только намекнуть братьям, пусть и они порадуются. Меня зовут брат Мальциус… о, я безнадежен! как же ты сможешь назвать меня, не нарушив последнего обета? – просто махни рукой три раза.

«Последний обет – это еще что такое?!»

– Расстегни мне, пожалуйста, пряжку на брюхе, – шепнул пелгран.

– Зачем, все ж на землю свалится?

– Именно – я свалю налегке, так бежать сподручнее. Ты во что нас втравил, волшебник навозный? Ей-богу, на мне проклятие Куркана – в детстве я откусил кончик бабушкиного хвоста. Старушка гневается с того света и мстит… икх! икх! икх!

– Заткнись, трусливая ящерица! – тем же шепотом ответил Хендр. Для убедительности маг с силой дернул один из ремней, опоясывающих грудь пелграна, но тут же скривился, больно вывернув мизинец. Шикнув сквозь зубы, он продолжил: – Никуда ты уже не убежишь, вон толпа какая. Да и близко мы уже, придется рискнуть. Раз! – и мы за воротами. А в городе от них оторвемся, ты, главное, следи, чтобы хвоста не было.

– Да что ты знаешь о хвостах, голозадое ты чучело?! – заблажил пелгран; его глаза бешено заморгали, то поднимая, то опуская мутную пленку век: – Ты видел, какими жадными глазами этот фанатик смотрел на мой хвост?! Клянусь священным копчиком первого пелграна, маньяк только и мечтает, чтобы насадить его на шампур!

– Ага, всем сдался твой облезлый хвост, – шикнул на напарника Хендр, дуя на поврежденный палец. – Ну глянули на тебя пару раз…

– Пару раз?! Да фанатик пялился не отводя глаза!

– Просто никогда не видел вьючных ящериц.

– Сам ты «вьючной»? икх… я съем твои внутренности, – примирительно добавил ящер, шумно втянув ноздрями воздух.

– Ну, не расстраивайся, а, поднял шум из ничего. Наверное, почитателям Потана, как их там, потанакам? вера предписывает почитать пелгранов, вот и все.

– Врешь, пелгранов никто не любит, – грустно отметил ящер. – Но все равно спасибо.

– Может, почитание ящеров часть их религиозного ритуала?

– Угу, разделать на части, а внутренности бросить овцам, икх! – вот и все мое место в их религии. Чего еще ожидать от варваров, не имеющих ни малейшего представления о благодарности – настоящей, душевной, с помощью изящного жеста!

– Это ты сейчас про то, что в благодарность нужно нагадить в тарелку?

Кузнечик закатил глаза:

– Мужлан и дикарь! Такой же, как и твои богомольцы, – небось первым за стол сядешь – шашлык из хвоста есть.

– Не хочу тебя обижать, но ты по-моему на своем хвосте немного зациклился… Стоп, тихо! – к напарникам бодро проталкивалась небольшая делегация. Несмотря на общую скученность, богомольцы шли вальяжно и размеренно, преклонив голову. Возглавлял группу седобородый старец в такой же накидке, как и у Хендра.

Посланцы остановились в почтительном отдалении, стараясь не мешать людям из толпы. Старец приблизился к Хендру почти вплотную и склонил голову, подняв руку и сложив пальцы щепотью. Волшебник (сделав значительное лицо) попытался было повторить жест, но вывернутый мизинец не позволил, оставшись стоять торчком.

Старец хмыкнул и недоверчиво покачал головой, заставив внутренности новоиспеченного богомольца сжаться от неприятным предчувствий – почитатели Потана Овцевода славились буйным нравом и были не дураки основательно выпить, перекусить и подраться. Кроме того, среди подошедших Хендр заметил нескольких жилистых мужчин, смотревших на новоявленного «учителя» скорее неприязненно. Крепкие пальцы странников сжимали увесистые посохи, намекая, что богохульнику, ежели таковой попадется, – не поздоровится.

«Следующий жест скопирую как надо» – решил волшебник, покосившись на пелграна. Кузнечик смотрел на него сочувственно, но в уголках зубастого рта Хендру почудилась саркастическая усмешка. «Ладно, ладно, еще посмотрим, кто кого!»

Старец, между тем, сделал шаг назад, поправил на себе одежду и церемонно выпрямился, подняв руку открытой ладонью вверх. Волшебник повторил приветственный жест, однако в последний момент развернул руку тыльной стороной, опасаясь, что ладонь, измазанная овечьими катышками, будет сочтена недобрым предзнаменованием. Старец покачал головой, вздохнув еще горше и снова приблизился, на этот раз к ящеру. Кузнечик взволнованно задрожал, поглядывая на мага, будто прося взглядом о помощи.

Патриарх коснулся шипастой спины, провел рукой по крупу, потом его рука медленно двинулась к костлявому надхвостью. Кузнечик стоял как влитой, лишь дрожь его худосочного тела все время увеличивала амплитуду. Не выдержав гримасы ужаса на морде напарника, Хендр в порыве негодования шлепнул старого негодяя по руке.

Вопреки ожиданиям, старец упал на колени, прослезился и принялся покрывать ноги Хендра поцелуями. Его соратники тут же воздели руки к небу, выражая радость и облегчение.

– Прости мое неверие, о достойнейший! Я Ветрувий, патриарх, а это мои братья потанаки. И я грешен, ибо не нашел в себе силы довериться брату Мальциусу, опасаясь его неофитства и неопытности в вере, – старца было не узнать – в воспаленных от долгого пути глазах стояли слезы, а высушенное лицо освещала широкая улыбка. – Трижды я подвергал испытанию твою избранность, и трижды был посрамлен и низвергнут во прах!

Он повернулся лицом к остальным:

– Возрадуйтесь же, братья, ибо истинно среди нас тот, кто несет последний обет! Первый раз я проверил его знаком Щипальщика, сложив пальцы щепотью. А он ответил мне, оттопырив мизинец, цитируя тем самым Писание: «Не вся шерсть пригодна к служению. Один завиток из пяти да уподобится плевелам.»

Братья потанаки дружно взревели, тряся посохами. Происходящим интересовалось все большее число окружающих в очереди, с любопытством поглядывали и стражники.

– Второй раз я приветственно обратил к нему ладонь, ибо сказано: «Открытыми будьте миру, идите путем Света». На что в ответ получил ладонь повернутую. Это значило : «Не всякому дано причаститься к таинствам. Глухой к вере слеп на один глаз».

В толпе рядом уже открыто ликовали, то тут, то там Хендр видел почтительно опущенные головы и горящие от возбуждения глаза. Таун-писарь, сидящий на кафедре, вытянул шею, чтобы составить собственное представление о происходящем, а потом повернулся к скучающему стражнику. Тот принялся расталкивать рукоплескающую толпу, продираясь к волшебнику и его компаньону. Внутренности у Хендра превратились в прохладное желе.

– Третий раз я коснулся спины и хвоста его грязного ездового животного (Хендр успокаивающе положил руку Кузнечику на круп) – как бы спрашивая словами из Писания: «Даждь алчущему и успокой взыскующего». Но длань праведного шлепнула мою дерзкую руку, покарав, ибо: «Вопрошающий да убоится откровения, жаждущий да будет смиренно внимать». Мы готовы внимать тебе, учитель, хотя сперва, каюсь, я принял тебя за никчемного попрошайку.

– Ммм, – кивнул волшебник, мысленно прикидывая, сколько шагов осталось стражнику и не броситься ли в ров, пока суть да дело. Судя по тому, как вздрагивала спина Кузнечика, пелграна одолевали те же мысли. «А что, посидеть под мостом до вечера, потом выплыть, обсушиться и искать обходные пути…»

– Вас просят, это самое… к господину учетчику, пожалте за мной, – йорг-стражник уже стоял рядом, ковыряя в зубах. Его алебарда покачивалась под теплым ветром, бросая редкие блики на лицо и морду обоих напарников.

– Мммм… – нерешительно протянул было Хендр, но быстро понял, что власть Потана Овцевода не пустой звук – рядом с ним тут же обнаружилась несколько пар мозолистых рук, принявшихся бодро распихивать близстоящие спины и животы. Другие руки (не менее мозолистые) крепко ухватились за сутану «праведника» и ремни «священного ездового животного» – так что спустя пару минут волшебника и его вьючного ящера буквально втащили на постамент и поставили перед карликом тауном, испуганно перебирающим складки одеяния.

Хендр обернулся. Сзади гудела огромная толпа, пастухи скандировали «обет! обет!» под руководством патриарха Ветрувия, крепкие потанаки добродушно подталкивали волшебника в спину. Веснушчатый брат Мальциус тут же встрял между ним и писарем, принявшись что-то возмущенно втолковывать.

Нет, во имя Потана, праведник дал обет молчания и не смеет говорить. Учитель следует в Йоргтаун, ведомый высшим призванием, данным во исполнение Последнего обета, и не должен тратить силы, объясняя неверующим священные таинства, да покарает Куркан зудящей проказой каждого, кто нарушит покой молчальника или вынудит его раскрыть рот. Выпалив это, Мальциус грозно посмотрел на вжавшегося в скамейку писаря, и так же грозно стукнули о дощатый помост крепкие посохи братьев-потанаков.

Таун быстро чиркнул что-то в тетрадке, потом насколько мог торжественно поднялся и сделал приглашающий жест рукой в сторону главных ворот, протянув вторую руку за въездной платой. Но тут же ее одернул, стоило лишь брату Мальциусу прошептать ему пару слов на ухо. Стража и ожидающие санитарной проверки путники почтительно расступились, пропуская компаньонов к столу, за которым сидела комиссия в составе главного инквизитора Бурнаги, настоятеля городского храма Потана Офема Пискли и парочки жрецов, проверяющих овец и верховых животных. В глиняной кружке с храмовым клеймом стояли те самые палочки перечного дуба. Многие из них были намного крупнее обычных магических термометров. Кузнечика опять затрясло, глаза его остекленели:

– Сейчас в эту красную рожу ка-аак зубами вцеплюсь – и тикать, только меня и видели. Со мной этого не будет, я честный пелгран, ничего плохого никому не сделал, ну один только раз бабушке…

– Заткнись! – бледное лицо Хендра светилось в темноте небольшого башенного холла, внутри которого стояли проверяющие. Злобная улыбка Бурнаги выделялась особенно. Офем Пискля, встав на цыпочки притянув его голову, что-то прошептал, от чего ухмылка инквизитора стала особенно неприятной.

– Каждый въезжающий в город с животным обязан удостоверить отсутствие у оного ящура. Для чего служителям храма показано введение под хвост скотине палочек из освященного перечного дуба, – буднично зачитал секретарь, одетый, как и все в комиссии, в просторную белую хламиду. На столе слабо курилась, испуская резкий запах, серная оболонь, свернутая в пучок – считалось, это отпугивает болезнь.

– Осквернение, святотатство, животное праведника… – прошелестело в толпе. Десятки лиц напряглись, десятки рук схватились за посохи. Толпа угрожающе зашевелилась, похожая на свернувшуюся перед броском огромную змею, сверкающую белыми от праведного гнева глазами патриарха Ветрувия и его собратьев.

Напряжение попытался снизить настоятель городского храма. Офем Пискля, путаясь в белом одеянии, вскарабкался на каменную тумбу коновязи, стоящую у стены, и, поддерживаемый с боков парочкой йоргов, разразился пространной речью:

– Многие истово верующие веруют истово, и это хорошо в глазах Потана Всеблагого. Но среди них есть отдельные… те, кто отделены, и не вполне понимают сложные пути веры. Но склонны смущать прочих верующих, а вот это плохо. Мы знаем, что вместо почитания Потана Всеблагого кое-кто верует в рождение Астрального младенца – праведником, исполняющим Последний обет. Но это совсем никуда не годится, церковь Потана Всеблагого осуждает это как ересь!

– Ой, не могу, – Кузнечик повернул скривившуюся от смеха морду к Хендру, – я испугался термометра под хвост, а ты-то у нас вообще будущая роженица. Снимаю шляпу. После этого я даже проверку на ящур готов выдержать. Что угодно, лишь бы не рожать.

На волшебника было жалко смотреть. Сухощавый и бледный, как смерть, Хендр прислонился к камням кладки, царапая судорожно сжатыми пальцами грубую поверхность. Светлый капюшон на голове, свидетельствующий о принадлежности к братству богомольцев-потанаков теперь больше напоминал шутовской колпак.

К Офему присоединился и огромный Бурнага. Инквизитор, свирепо оскалившись, принялся выкрикивать, будто выплевывая вишневые косточки:

– Власти Йоргтауна постановили! Каждое подозрительное животное! Пройдет проверку освященным древом! Особенно, если рядом отираются паршивые еретики!

Толпа бесновалась, в стражу полетели капустные огрызки. «Еретики, праведник, обет, святотатство, славься Потан Овцевод!» – разносилось везде. Потанаки Ветрувия неистовствовали. Перепуганный таун, смешно вскидывая ноги, двигал стол ближе к перилам, прижимая к тощему телу амбарную книгу. Дюжий йорг, пытаясь подхватить древко алебарды, неловко повернулся – площадка накренилась и овца, громко блея, покатилась под ноги пастуху. Ее отчаянное блеянье разнеслось в воздухе, подобно воинственному кличу. Раздался металлический лязг – группа стражников ощетинилась наконечниками копий, как огромный злой еж. В толпе чьи-то сноровистые руки опрокинули пустую арбу, стоящую у входа на мост, и она покатилась назад с глухим стуком.

Между тем крепкие ладони Бурнаги все сильнее сжимали круп несчастного ящера, пока дежурный жрец на глазок выбирал проверочный стержень, с ходу отметая палочки поменьше. Наконец он остановил свой выбор на довольно крупном инструменте. Инквизитор садистски ухмыльнулся. Хендр стоял в ожидании самого страшного, сжав в руке блюй-камень и не смея отвернуться от морды Кузнечика – бедолага стоял с остекленевшими глазами, ни жив, ни мертв, лишь мелкая дрожь и встопорщенные шипы говорили о напряжении, которое он испытывал. Взгляд ящера был намертво прикован к концу палочки, который неотвратимо приближался к его хвосту.

«Не смейте! Еретики, охальники!» – и тут жрец-санитар совершил резкое движение палочкой вперед. Кузнечик обреченно прикрыл глаза, а Хендр – от неожиданности заорал во все горло. Крик «праведника» не остался неуслышанным, толпа замерла, застыв как восковые изваяния. Писарь таун лежал, закрыв глаза, придавленный сверху неизвестной овцой. Стражник отталкивал брата Мальциуса, пытающегося что-то объяснить посредством кувшина, которым он размахивал, сокрушая врагов веры. Отважный патриарх Ветрувий уже готовился командовать пастве идти на приступ, но, услышав крик, тут же замер – лишь нежданная слеза выкатилась из глаза:

– Праведник нарушил обет молчания, братья. Астральный младенец не родится.

Черная алебарда, зазвенела, упав, но тут же была со смущенной улыбкой поднята стражником. Бывшие противники зашевелились, бережно отряхивая друг друга и постепенно приходя в себя.

– Кузнечик, ты как? – пелгран стоял, мелко подрагивая, по-прежнему глядя в одну точку – проверочная палочка все еще находилась внутри. Услышав вопрос Хендра, он легонько кивнул:

– Чтобы ни одной живой душе… особенно нашим… иначе потроха съем. Клянусь ой… копчиком первого пелграна, съем.

– Вухх, успокоил, я уж думал, ты того… можешь быть спокоен, я могила. Только ты тоже, чур, никому про то, что я чуть не стал роженицей, договорились? – и волшебник на радостях, что все проблемы счастливо разрешились, по-приятельски хлопнул напарника по спине – совершенно забыв, что в ладони мерцает полный волшебной силы блюй-камень.

Бурнаге в тот день жизнь спас обычный шнурок, крепивший к пояснице сравнительно небольшой кожаный гульфик с кокетливыми стрелочками – деревянная затычка вылетела из-под хвоста ящера с такой силой, что пробила отверстие в каменной кладке, сама при этом разложившись на неразличимые глазом щепки.

Впоследствии, говорят, инквизитор объявил шнурок от гульфика счастливым и какое-то время носил вокруг шеи (даже во время заседаний совета), пока мадам Бурнага наконец не попросила его перестать позориться. Люди и так смеются, сказала она, а тут ты еще со шнурком от, извините, причинного места. Одно время ходили слухи, якобы инквизитор приглашал герольдмейстера, чтобы пририсовать шнурок к родовому гербу. Так это было или нет, неизвестно, но какие-то люди от курфюрста точно были. Впрочем, об этом разговор впереди.

Кузнечик, освободившись от затычки, в долю секунды оказался на десять-пятнадцать локтей дальше, чем стоял, – обнаружив себя на острие реактивной струи, бьющей из недр его собственного организма. За первым выхлопом из нечистот (отбросившим безвольное тело) тут же, с не меньшей силой последовали второй, третий и последующие. Незримая сила, таившаяся внутри кишечника, немилосердно подбрасывала и подкручивала тело злосчастного пелграна, с невероятной скоростью двигая Кузнечика по замощенной дороге внутрь города. Казалось, неизвестный хулиган наполнил огромный пузырь перебродившим сидром, сделал проколы и изо всей силы швырнул в стену узкой городской улицы.

После каждого смачного шлепка на стенах домов оставалось живописное пятно из плотных и едких, как вода Гадюшника, нечистот. Пелгран, охая и балансируя хвостом, несся вскачь, дергаясь, как марионетка на палочке, до зрителей доносились лишь его жалобный «икх!» и утробные жалобно-угрожающие подвывания.

Хендр оглянулся. Он стоял сбоку от пелграна, поэтому «выхлоп» его практически не задел, чего нельзя сказать о членах санитарной комиссии – силу волшебного камни они ощутили на себе в полной мере, за долю секунды обратившись в немые статуи.

Колоритнее всего выглядел, конечно, Бурнага. Склонившийся над собственным гульфиком, этот огромный мужчина вобрал в себя основную часть заряда, «выброшенного» Кузнечиком. Красная мантия главного инквизитора неравномерно просвечивала сквозь коричневое покрытие, превращая своего владельца в главное украшение композиции. Офем Пискля стоял, беспомощно разведя рукава своего некогда белого одеяния. Его возведенные очи были полны поистине жреческого смирения, лишь вздернутый носик, подвижный и чуткий, как у годовалого барсука, давал основания думать, что под слоем навоза скрыто живое существо. И как только носик распознал суть ситуации, тут же раздался громкий визг – начальство воззвало к порядку. Опомнились и засуетились помощники, а также независимые зрители с мостков.

– Святотатство было наказано! Славься Потан Овцевод! – в восторге кричал Ветрувий, позволяя брату Мальциусу и храбрым потанакам увести себя вглубь очереди. Пастухи, крестьяне и овцы единым хором подбадривали отважного пастыря.

– Длань карающая! Длань! – поддакивал Мальциус, следя за тем, чтобы патриарх случайно не свалился за перила.

Толпа, некогда грозная, сейчас со смешками помогала стражникам разбирать беспорядок и отлавливать разбежавшихся овец. Тауна подняли, снова посадили за стол и всунули в руки тетрадь. Поскольку спаситель оказался не учен грамоте, тетрадь оказалась перевернута, но таун, памятуя о произошедшем, продолжил писать как ни в чем не бывало.

Хендр, придерживая черные полы, длинными скачками бежал в город в сторону, где исчез его компаньон. Полуденное солнце вступало в свои права, заливая светом черепичные крыши, неряшливую кладку стен и огромные пятна нечистот, оставленные Кузнечиком. Скоро эти пятна подсохнут, обретут сухую корочку, а вечером –превратятся в лепешки первосортного кизяка, прекрасное естественное топливо для костра, в котором на огромном вертеле готовятся «элитные деликатесы за полцены, самые лучшие в Йоргтауне».

Внимательный читатель, дойдя до этих слов, может задаться вопросом: да что вообще происходит в этом вашем Йоргтауне в землях богоданного курфюрста Гаульфашеля? Какая-то несусветная, извините за выражение, дичь – богомольцы, боги с непонятными именами, разумные существа, не описанные ни в одной приличной книге, посвященной приключениям мышцатых варваров и их горячих подруг, так и норовящих оголиться где ни попадя! А у вас тут просто чепуха, как говорится, на костном масле!

Если бы так, дорогой читатель, ах, если бы так! «Чепуха» это еще слабо сказано. Начну ответ с конца – все-таки варвары и их юные подруги привлекают внимание куда больше, чем местный божок, пара демонов – похитителей кур и тушканчики-оборотни.

Варвары на плоскогорья и равнины Йоргтауна не забредают вообще или забредают исчезающе редко по причине удручающей бедности окрестного населения. Обычно при слове «варвар» в воображении рисуется рослый гражданин с квадратной челюстью и гривой непослушных волос, наделенный мистической способностью генерировать капли пота, медленно стекающие с грудных мышц. Поигрывая кубиками пресса, этот уникум, как правило, одной рукой обнимает полуголую девицу, не вынимая другую (руку, а не девицу) из меховых панталон. Рука погружается глубже и глубже, верзила ритмично двигает бедрами, колыша курчавый мех накидки, блестит пот. Но вот он достигает результата, и на свободу вырывается – рукоять огромного меча! Ну а дальше все скучно: гражданин берет железяку и начинает рубить наползающих из темноты мерзких карликов, привлеченных ароматом обнаженной плоти – куриной, разумеется, жарящейся на костре варвара, и ничем иным.

Из всей этой картины в нашей скучной реальности присутствуют, к сожалению, только уродливые карлики, ну разве что иногда попадется еще и жареная курица. Из этих карликов, собственно, и их потомков состоит добрая половина всего населения Йоргтауна. Вторая – состоит бог знает из чего и кого, сам черт ногу сломит. И вот тут-то самое время поговорить о богах Йоргтауна.

Некто Занудиус Достопочтенный, весьма известный в академических кругах ученый, некогда писал так:

«Представьте себе крошечный язык плодородной почвы между двумя реками. Первая из них, прозванная за широту и «прозрачность» Грязнулькой, узкой грязно-серой ниткой протекает вдоль всего плато. Вторая, бурная и стремительная, по прозвищу Говоруш, берет свое начало высоко в Пикераадских горах, некоторое время соседствует с Грязнулькой, но потом быстро уходит в подземное русло.»

Согласно сведениям Занудиуса, устроив стоянку, первые поселенцы не сразу смогли решить, чем будут заниматься. Малая их часть под предводительством человека по имени, естественно, Таус, решила использовать природные условия и разбить виноградники. «Потан!» сказал первый Таус, стукнув заступом в землю. Это означало «пацан сказал», «не гони порожняк», «в мутной воде мало ли чего» или что-нибудь в этом роде. Эти мудрые древние изречения всегда необычайно глубоки, не находите?

Однако большая часть переселенцев под предводительством – кого бы вы думали? – конечно же, тоже Тауса (но другого) решила заняться овцеводством, благо и само плоскогорье, и заросшие кустарником холмы вблизи Пикераад представляли собой хоть и засушливые, но тем не менее обширные пастбища. Приняв решение, Таус-овцевод стукнул о землю пастушьим посохом и тоже сказал «Потан!». В его случае это означало «выкуси, братуха», «не нукай, не запряг», «от мертвого пелграна уши» или что-то другое, не менее древнее, благопристойное и, конечно же, поучительное. Тут бы иной молодой, неокрепший ум подметил, мол предки-то, видать, были не семи пядей во лбу, раз имели одно слово на все случаи жизни. На что получил бы достойный ответ – люди нашего времени тоже, знаете ли, не всегда сплошь спинозы да цицероны, да и сам вопрошающий в такой ситуации вряд ли с ходу написал бы, скажем, сонет или, того пуще – четыре тома сочинений, как известный у нас писатель-прозаик Йорг Толстой.

Так с тех пор и повелось. У виноградников возвели первый посад и стены – так и появился Йоргтаун. Внутри его стен благодарные виноградари построили первый храм Потану – Потану Всеблагому, посылающему солнце, которое обращает сочные ягоды в рубиновый напиток. А овцеводы – почитали своего Потана, Потана Шерстобрюхого, бога пастбищ, веселого блеянья, хорошей потасовки и кувшина доброго йордля.

Почитатели Всеблагого и поддерживающие его виноградари, носящие на голове зеленые повязки, относились к единоверцам свысока, как к еретикам и заскорузлой деревенщине, – оставаясь в глазах работяг овцеводов записными снобами и городскими пижонами. Визиты в город окрестных потанаков-овцеводов всегда приводили к потасовкам на почве взаимного недружелюбия.

Именно поэтому храмовое духовенство так относилось к коллегам с плоскогорных пастбищ, чиня им всевозможные препятствия. Впрочем, единоверцы не оставались в долгу – овцы с завидной регулярностью сбегали от пастухов и объедали молодые виноградные лозы. Также и священники Потана Всеблагого в светло-зеленых накидках избегали останавливаться в отдаленных постоялых дворах или подходить к пастушьим кострам. Тут их сложно осуждать – овечий желудок блюдо несомненно вкусное и питательное, но не тогда, когда специально для «дорогого гостя» в нем оставляют все оригинальное содержимое или даже подкладывают что-нибудь более ароматное и менее калорийное.

Здесь внимательный читатель снова прервет мои разглагольствования. Если Йоргтаун был основан столь банальным образом, то чего тогда стоит прежняя история о Навозном караване или поездке курфюрста? На это я отвечу так: легенды или, проще говоря, россказни, побасенки, байки у костра – это память живая, от которой быстрее бежит по жилам кровь и веселее горят глаза прекрасных дев. Согласись, читатель, куда приятнее воображать скрип несмазанных колес и тяжелый плеск внутри огромной бочки (хотя бы это был и обычный компост), чем представлять, как некто вроде Занудиуса Достопочтенного, шмыгая носом и скрипя зубным протезом, очиняет перо ножом или, чего греха таить, меняет засиженную рясу. А уж чьей истории верить, не мне судить.

Впрочем, мы отвлеклись. Позволю себе кратко описать все своеобразие обитателей города. Много времени это не займет – когда я вас обманывал? – я обойдусь лишь одним словом, и его будет достаточно, видит бог.

Гоблины! – собственно, все. Гоблины бывают равнинные, норные, ушастые и зеленые. Изредка можно встретить пятнистого гоблина-почемучку, его так называют за активный интерес, проявляемый к имуществу пастухов, странников, военных, гражданских, женщин и детей, особенно ко всему блестящему. Почемучки при каждом удобном случае тащат что ни попадя, забрызгивая вещи дурно пахнущей жидкостью. Сейчас эту разновидность гоблинов встретить практически невозможно. Опрошенные о причинах этого исчезновения пастухи обычно отводят глаза в сторону и рассказывают про опасность эпидемий или внезапные сходы горных лавин – это посреди равнины-то. Впрочем, сомнение в словах этих честных людей равнозначно неуважению, а кто их нас готов с ходу расписаться в том, что не уважает пастушье гостеприимство?

Вернемся к нашим гоблинам. Романисты любят изображать этих горемык исчадиями ада, чем-то средним между чумной крысой и двуногой ящерицей. И это действительно так, если мы говорим о гоблинах норных и ушастых. Эти, да, натуральные отморозки – могут разорить птичье гнездо, загрызть гусеницу или до смерти напугать крота. Но ко всему, что крупнее домашней кошки, гоблины испытывают пиетет, граничащий с благоговением. Бывали даже случаи, когда норные гоблины добровольно делились с людьми накопленными сокровищами. Обычно, правда, это происходило только после часового висения вниз головой, но это уже частности, не влияющие на общую картину.

Равнинные гоблины – совсем другое дело. Нарисуйте в воображении суслика, мысленно сбрейте с него шерсть (не полностью, можно оставить пару клочков на загривке), добавьте растопыренные уши, большие глаза и крупные жевательные хрящи вместо передних зубов. Потом вытяните его примерно себе до пояса (можно прямо за уши), прикройте спереди драным передничком (сзади оставляйте как есть, голышом), а сверху наденьте шапочку в форме коровьей лепешки. Ах да! – и вручите плохонький лук и пару зазубренных стрел. Портрет готов! Если гоблин получится чересчур худой, не беда – воткните в обе подмышки по большому пучку спутанных волос, покрасьте их хной или голубиным пометом, и получится то, что надо. Гоблы, гоблины-женщины, как ни странно, могут быть вполне миловидными, чаще всего они снуют туда-сюда по крохотной деревеньке одетые в короткие травяные юбочки, собираются вместе, громко визжа, или размахивают руками, привлекая мужское внимание таким немудрящим способом.

Йорги, из которых состоит практически все население Йоргтауна, это потомки обычных поселенцев, но с каплей инородной крови. Злые языки постоянно вспоминают Навозный караван и возниц, запертых на плоскогорье бок о бок с равнинными гоблинами и гоблами, но мы не будем уподобляться им, повторяя всякие скабрезности. Тем более что йорги, в целом, не сильно отличаются от людей – они просто более рослые, сильные и выносливые, ну и капельку поглупее, конечно. Или две, ну, хорошо, три, три капельки, но не больше!

Читая «йорг», читатель, скорее всего, решит, что речь идет о разновидности орков, ведь оба слова похожи. И окажется неправ. Орки, эти грубые зеленокожие дикари, любители потрясти дубиной, испустить боевой вопль, расколотить пару черепов и сшить набедренную повязку из выдубленных скальпов, в Йоргтаун, к счастью, не забредали и вряд ли забредут – слава богу, это не какие-нибудь эпические пописульки! Хотите слышать лязг мечей и радостный рев затянутого в кожаные ремни зеленокожего верзилы, шествующего к истомившейся в ожидании белокожей пленнице, – извольте сменить книжку. У нас тут приличная вселенная!

Осталось сказать пару слов о таунах. Загибайте два пальца – «исполнительный» и «не умеет считать». Тауны появились внутри стен Йоргтауна самыми первыми, неизвестно откуда и как, – еще до равнинных гоблинов и гобл. Эти добродушные карлики, похожие на смесь гоблина-почемучки с барсуком (с полосами на холке вместо пятен), с неизменной готовностью брались за любое поручение и неизменно же его проваливали (даже не страдая клептоманией). Ведь еще ни один взрослый таун – даже умеющий читать и писать, не смог освоить счет дальше, чем до десяти.

Таковы вкратце гордые обитатели Йортауна, культурной столицы графства, по мнению самих йоргтаунцев, конечно.

Что, кого-то пропустил? Ах, «э-еельфов»? Хе-хе, вот я вас и подловил. И такую же шутку сыграет с вами любой йорг, потому что про эльфов положено вспоминать только после пары-другой кувшинов горького йордля, когда вы шатаясь двигаетесь к дому, держась за спины товарищей, – идя, скажем, по Кувшинному переулку или Малой Пьянорыцарке. И вот тогда, согласно местным обычаям, вам следует сытно, извините, рыгнуть и громко спросить. Например: «Йорги, а знаете, кого с нами не было, а? – эльфов!» Или другой пример: «Йорги, етить-колотить, я тут кое-кого заметил, а оказался не он. Это – эльф!» Не очень смешно, знаю. Вообще, чувство юмора у йоргов немного грубоватое, необходимо привыкнуть, дело в интонациях, понимаете? В общем, это единственные эльфы, которые есть в нашем городе, потому что их – нет! хе-хе-хе…. извините, немного увлекся, больше не буду. Я, знаете ли, скучаю по всему этому – мощеным извилистым переходам, незамысловатым шуткам, уличной канализации, ах, Йоргтаун, город моей юности…