ОТРАЖЕННАЯ В ХРУПКОМ ЗЕРКАЛЕ МАРТА
Не слова, складывающиеся в предложения,
А жемчужный ветер, неистовствующий среди звезд.
Кто говорит со мной танцем смерти гаснущего экрана?
Если ты, то станет лайк спасением
Или проклятием?
Ненавистный и обожаемый,
Комкающий мою звезду в потной ладони, как оригами,
Спаси.
Или прокляни.
{EYES}
Она сидела у самого окна, как принцесса крови, будто вокзал принадлежал ей одной. Сидящей скрестив стройные ноги в какой-то несуразный иероглиф.
Вронский примостился на край скамейки, почему-то задержав дыхание, но неловкости избежать не удалось. Металлический край под его весом сперва поехал в сторону, а потом вернулся, встав на место с отвратительным скрежетом. Девушка повернула голову и тут же отвернулась досадливо, вернувшись к созерцанию грязных разводов на стекле.
«Подумаешь, цаца. Наши девушки внизу поинтереснее будут» – Саня хмыкнул и демонстративно уткнулся в смартфон. Новости технологий? – пусть будут технологии, лишь бы не сидеть с видом, будто ему есть дело до кого бы то ни было. На экране, тренькнув, развернулся список новых тем на сайте. Ожил чат, написал активист группы, хороший знакомый. Так, пошло дело! Юноша отметил прочитанное, написал комментарий, потом еще один и еще.
За окном быстро вечерело. У выхода из метро с пригоршней ноздреватого снега на голове неуверенно позировал Георгий Победоносец. Усталые люди выходили и шли занимать места согласно купленным билетам. Объявили посадку – молодожены, сидящие у кофейного автомата, дружно вскочили и бодро выкатились из зала. Ступень эскалатора задрожала, принимая двойной вес, и тонко свистнула, минуя трещину в кожухе ограждения.
«Принцесса крови» положила рюкзак в головах и, примяв его кулачком, принялась устраиваться на скамейке в позе лежа. Бумкнул упавший ботинок, пальцы ног вцепились в задник второго; одно движение, и тот слетел, рассыпая веером грязные капли. Девушка сосредоточенно стянула носки, скатав их валиками-буклями, как в детском садике, и резко опустила голову на рюкзак, выведя Вронского из состояния прострации. Юноша поймал себя на том, что снова задерживал дыхание, будто наблюдая интимный ритуал. Незнакомка повернулась, устраиваясь, и металл крикнул, как смертельно раненый зверь.
– Да что ты будешь делать! – чертыхнулась про себя девушка, по щеке Вронского скользнуло испытующее: услышал, ощутил дискомфорт, имеет претензии? – скользнуло и уперлось невидяще в то же стекло. Ноги дрогнули, робко поджимаясь.
От резкого движения белый носочный комок, как живой, прыгнул под лавку, остановившись прямо у кроссовка. Саня сглотнул: надо бы сказать, но как? «Эй! Носок забери, ноги замерзнут» – не вариант. Незнакомка фыркнет, изобразит независимую мину, проверить, все ли на месте. Встряхнет волосы, сморщит носик, подвинется и, не глядя на соседа, зашуршит руками под скамейкой. «Спасибо» – скажет неприятным голосом стеклу, отбывающим поездам или Георгию Победоносцу – но точно не ему. Потом опустит на бетонный пол ступню, затянутую в черный нейлон и – попадет пальцами в лужу, натекшую от ботинок. И просидит нахохлившись, как… как… как тот, кто нахохливается! Нет, не вариант.
Голос сверху повторно пригласил пассажиров на посадку, в зале зашуршали пакеты и заплакали дети. Суровый дед в форменной фуражке, надзирающий за порядком с пластиковой кафедры, сердито сдвинул брови и тряхнул журналом. Плач утих. «Хороший метод,» – подумал Вронский. – «Надо взять на вооружение. Только вот с носком что делать?»
Девушка поправила короткие волосы, одним движением высвободила плечи из отворота куртки и, сев на скамейке, слепо зашарила руками. Один носок… нахмурилась, пошарила снова – нету. Согнулась, чтобы встать, но Саня неожиданно для себя опустился на колено, под шум в голове преодолел несколько шагов и – под стук сердца – протянул «принцессе» искомое, глядя в широко распахнутые серые глаза: «Вот… ты уронила… ли!»
«Еще бы лапку подал. Как собачка, гав-гав!» – схохмил внутренний голос, но был жестко проигнорирован.
– Спасибо, – тихий голос, улыбка, синие «перья» в черных волосах, рука, промелькнувшая, как кошачья лапа.
Скамейка дернулась раз и еще, пока она устраивалась, а Вронский сидел смирно, как истукан, баюкая на ладони быстрое касание ее пальцев. Казавшееся осязаемым, как… как… как что-то, что можно осязать. Возвращаться немедленно на свой край он счел бестактным (еще подумает, что ему неприятно), поэтому сел рядом.
«Не сел, а плюхнулся, чемпион изящества» – внутренний голос был безжалостен.
Смартфон! Не знаешь, что делать, – активируй гаджет, это как «звонок другу». Впрочем, сейчас друзья по колледжу вместе с участниками олимпиады сидят в другом зале ожидания – бесятся, валяют дурака и, скорее всего, ходят на головах. И так будет следующие три часа до отхода поезда.
За окном сгустились тени, зажглись фонари. Суетливо забегали разносчики, засверкали рекламные табло. Столица, говорят, никогда не спит. Саня нашел в телефоне нужную закладку, набрал задание:
«Спящая девушка 17-18 лет, миниатюрная, короткие черные волосы, лицо округлое…» – юноша увлекся, расписывая стилистику и композицию желаемого изображения. Он уточнял рисунок проход за проходом, редактируя отдельные черты. Левое бедро горело от близости ее узких ступней, волна тепла распространялась внутри саниного организма, как вирус, вызывая обезвоживание. Он сухо сглотнул.
Девушка зарылась лицом в капюшон, как годовалый котенок, и зябко поджала ноги.
«Накрывать только не вздумай! Кстати, картинку тоже не показывай – подумает, что ты сталкер и вообще болен на голову. С последним, кстати, я согласен, Инга Платоничева на порядок рельефней, просто королева».
Подумаешь, Инга. От Инки руки почему-то не трясутся, а тут хоть локти к скамейке привязывай. Девушка на экране получилась похожей на готического эльфа, темного, в кружевах. Она спала на пригорке, путаясь пальцами в соцветиях черных трав. На горизонте алел закат, серые облака отражались на мраморной коже. В волосах были настоящие синие перья, вот же ж, нейросетка!
– Очень красиво… – шепнул на ухо тихий голос. Вронский чуть не подпрыгнул – серые глаза рядом! Незнакомка, ровно дыша и опершись руками на колени, сидела прямо за плечом. А скамейка промолчала, ну конечно же…
– Э-ээ… я просто так, это не… ничего такого… Хочешь, удалю?
Губы дрогнули, плечи подались, обозначая величественное презрение, но тут высунувшаяся рука с неброским маникюром принялась бешено скрести нос:
– Ну, вооот… – обиженно проговорила «принцесса», – в кои-то веки решила оскорбиться, и на тебе. Как тебя зовут, оскорбитель чести? – она легко протянула руку, и Саня бережно придержал ее пальцами – как хрустальную птицу в серванте.
– Вронский. Саня.
– Очень приятно, Каренина, – девушка лукаво наклонила голову.
– Смешно было в первый раз, а это в сто двадцать первый, – фыркнул Саня. – Хэштэг «Анна Каренина и поезд».
– Соврала в одной букве, честно. Я КарИнина.
– Анна? – не остался в долгу Саня.
– Мира, – хихикнула она, – но иногда меня зовут Ноа почему-то.
Раздался голос диктора, предупреждающий об опасностях, поджидающих пассажиров в укромных уголках системы железнодорожного транспорта. Саня и Мира замерли, первый – сжимая женскую руку, вторая – вытряхивая наушник, запутавшийся в волосах. Капсула выпала – и тут же зажужжала знакомая мелодия с неровным битом и рваным хулиганским вокалом.
– Ой, сейчас отключу, извини! – девушка вынула руку из саниной ладони осторожно, будто извиняясь. Достала смартфон в немодном «ушастом» футляре и, порозовев лицом, зацокала ноготками по поверхности.
В зал вошли новоприбывшие – смеясь и шумно переговариваясь. Дед-охранник проводил их хмурым взглядом. Не обращая внимания на поднявшийся гвалт, Саня сосредоточился, поймал ритм и, прихлопывая ладонями, продолжил подслушанную мелодию – «та-та-тааа , та-та» – а потом пошел резать любимыми строками:
Обмотанные путями, как змеями Лаокоона,
Крадемся вокзалами, холодными злыми перронами,
Биссектрисами, полустанками, забытыми микрорайонами,
Меряем друг в друге остатки тепла ладонями.
Мира откинулась на спинку, уставилась на него удивленными глазами. Дождавшись паузы, девушка прикрыла глаза и влилась в звучащий речитатив приятным тенором, качая головой в такт:
Озябшие и охрипшие, пасынки Терминатора,
Снуем из вагона в вагон, врастая друг в друга намертво,
Эра техночудес, калории тепла высасывая,
Лентою новостей глаза вытирает насухо.
Насухо!
Короткая пауза.
– А я думала, мне одной нравится Эмфирио, – нажала она стоп и облизала пересохшие губы. Глаза Миры влажно блестели – она отвернулась, для вида закопавшись в рюкзаке. Саня отвернул голову, не желая смущать.
Сверху снова объявили посадку и, через минуту, снова прибытие – английская речь привычно скользнула в уши, китайская – промяукала десятком котов. Девушка, изредка шмыгая носом, переворачивала вещи с ног на голову.
– Хочешь? Давно в рюкзаке болтаются, но это леденцы, ничего такого не должно… – смущаясь, она протянула жестяную коробочку. – Они вкусные.
– Спасибо, – Саня выбрал фиолетовую конфету и решительно сунул в рот. Леденец как леденец. – Тебя от Эмфирио каждый раз так пробирает? – сказал он, кивая на мирин смартфон, лежащий плейлистом вверх. – Могу себе представить твою реакцию на последние трэки.
– А я не слышала, у меня только то, что ты слышал.
– Ну, даешь, у него с тех пор знаешь сколько… – Саня с готовностью схватился за телефон, но девушка, отвернув лицо, прикрыла экран ладонью:
– Не нужно. Пожалуйста.
– Ладно, – юноша не знал, что сказать, поэтому на всякий случай добавил: – Извини.
– Ничего, – Миры помолчала, какое-то время глядя куда-то в неизвестное, потом быстро повернулась. Милая улыбка озарила ее лицо: – Тебе вообще сколько еще до отхода поезда?
– Три часа с хвостиком, полно времени. Нас там целая группа, – выпалил он зачем-то, – это я одиночка. А тебе –сколько ждать?
– Долго еще, – Мира изящно пожала плечами, тронув будто бы в забытьи эластичный ворот водолазки. От движения вязаная кофта сползла, явив взору белую кожу с синим пятнышком татуировки. Водолазка была без рукавов!
– Это ты ночью, получается, едешь? – спросил он первое, что пришло в голову.
– Получается, так, – девушка повернула голову в сторону оставленного рюкзака и поерзала на месте, облокотившись спиной на своего любопытного соседа – придвинувшись, как бы невзначай. Саню прошиб пот.
– А куда едешь? – выдохнул он.
– А вот не скажу. Должны же у девушки быть хоть какие-то секреты! Вдруг ты маньяк? – весело фыркнула Мира, сморщив нос в дурашливой гримасе. – Слушай, может, давай лучше прогуляемся, а? Хотя бы на площадь трех вокзалов выйдем, а то у меня уже клаустрофобия. Или к высотке пройдемся…
– Да…давай! – с готовностью выпалил Вронский. – Только мне ребят предупредить надо. А то вдруг ты маньячка?
– Предупрежден, значит вооружен, – рассмеялась Мира – будто высыпала на стекло горсть колокольчиков, и тут же переместилась к себе на край, перетекая силуэтом, как египетская мау. Юноша невольно залюбовался. Силуэт переломился – ботинки вернулись на ноги хозяйки. Девушка встала, прихватив куртку, деловито приминая рюкзак:
– Пошли, я готова.
– А рюкзак? – удивился Вронский.
– У нас с ним договоренность – присмотрит, – девушка кивнула на деда-охранника, исподлобья наблюдавшего за ребятами. Тот, неизменно хмурясь, кивнул в ответ.
– Ну дела! – присвистнул юноша. – Век живи, век учись – все равно помрешь в зоне слабого сигнала.
– Долго придумывал?
– Что?
– Шутку! У тебя случайно не найдется мелочью две монетки? Можно любые, но лучше пошире …
Поковырявшись, Вронский нашел два пятака и, заинтригованный, протянул Мире. Девушка легко подскочила к охраннику, протянула открытую ладошку – дед, важно кивнув, взял и, явно дурачась, приложил монетки к глазам наподобие пенсне. Оба хохотнули, обменявшись парой слов.
– Родственник, что ли? – недоумевал Саня, спускаясь вслед за девушкой к эскалатору.
– Можно сказать и так – дальний, по материнской линии, – Мира лукаво смотрела на юношу, слегка наклонив голову и явно красуясь. Синие перья в темных волосах на миг сделали ее похожей на сказочную птицу – Вронский с трудом удержался от того, чтобы сложить губы трубочкой и дунуть. – Только я не пойду, окей?
– Что? Куда не пойдешь?
– К ребятам твоим… У меня синдром невидимки.
– Это когда тебя не видят?
– Когда лучше, чтоб не видели! – уголок губ дернулся вниз, переломив линию рта в трагический зигзаг.
Саня кивнул. Лязгнули ступени эскалатора, солидный пассажир в светлом двумя ступенями выше, комкая в руках дорогой смартфон, объяснял кому-то, какую марку одежды следует предпочесть и почему потребление йогуртов не противоречит личностному росту. Мира закатила глаза и надула щеки, изображая, видимо, йогуртового человечка из рекламы. Саня, не сдержавшись, прыснул, словив на себе негодующий взгляд, а когда девушка повернулась с невинным видом, – прыснул еще раз.
«Уважаемые москвичи и гости столицы. Специально для вас в преддверие главного весеннего праздника мы предлагаем…» – «Ма-ам! Почему не работает? Хочу, чтобы работал!» – «А где находятся автоматические кассы? Девушка, у меня ребенок…» – на первом этаже бурлил океан голосов, то громя всем хором, то выступая сольными группами. Выделив своих, Вронски направился к ним, лавируя между грудами чемоданов, хохочущими или плачущими детьми и солидными силуэтами в сером с табличками в руках. Мира спряталась, повернув за корпус банкомата с табличкой «Не обслуживается».
– Рублик! – прикрываясь спиной покупателя у витрины, Саня высмотрел самого покладистого приятеля и выдернул его за рукав. Толик с французской фамилией Рулен (ударение на последнем слоге) мог прикрыть временное отсутствие, не поднимая лишнего шума и без ненужных вопросов.
Уяснив суть дела, Толик кивнул с важностью отставного дворецкого. Внезапно его глаза, скрытые толстыми стеклами очков, по-бесовски сверкнули:
– Береги Каренину, Вронский, до поезда два с половиной часа, ха-ха-ха! – и мигом втиснул сутулую спину в промежуток между экскурсионными группами, счастливо избегнув поощрительного пинка.
«Вот ведь придурище…» – ласково подумал Саня. Теперь можно было и прогульнуться.
Мира стояла у окна, глядя на бесконечные ноги и колесики чемоданов, проваливающиеся в лужи и застревающие в рыхлом снеге. Она повернула голову навстречу юноше, глаза ее предательски блеснули. Два жидких огонька дрогнули в темноте, как капли ртути, и пропали – девушка вскинула голову, глядя на Саню почти снизу вверх, и улыбнулась одними губами, слабо, как раненный зверек:
– Этот март, проклятый бесконечный март… неужели никогда не закончится? Я так устала, если б ты знал…
Вронски обнял дрожащие плечи, и какое-то время стоял не шевелясь, не зная, что и думать. Мира уткнулась ему в грудь, всхлипнула, но тут же деловито завозилась с бумажным платком, достав из кармана початую пачку:
– Да что за день сегодня такой! – мне бы радоваться, а я реву, как коза.
– Чему радоваться-то? – глухо осведомился Саня, неохотно отпуская девушку. Чувствуя, как на его груди теплится след от ее волос, медленно растворяясь в натоптанном и захватанном вокзальном воздухе.
– Не скажу! – уже веселым тоном заявила девушка и ухватила его за руку: – Пошли наконец!
– Тайны мадридского двора?
– А то! – черные ботинки выстукивали на бортиках заграждения ритм нетерпеливого ожидания. Мира вплотную приблизила лицо, пахнула чем-то цветочным, подняла руку – Сане в ухо скользнула пластиковая капсула. – Ну идем же, пошли!
Подборкой из видеороликов крутится недоверчиво
Жизнь или кинофильм, в Каннах когда-то отмеченный?
Можешь стоять, бежать, в масле кататься винтиком –
Ты одинок, будто лайк под постом неизвестного критика.
Голос как эхо снов, льется хрустальной нитицей.
Где ты, чтоб вжаться в тебя, – так выживание видится.
В мире пустых зеркал узнаю ль тебя по одежде,
Гладкой, как целлофан, призрачной, как надежда?
Как надежда!
Влажный воздух площади принял их в объятья, как дальний родственник.
– Красота-аа! – Мира радостно затанцевала, вскидывая ноги, как ирландские танцовщицы, потом с восторженными криками метнулась к чахлому сугробику.
– И эта девушка только что мечтала, чтоб март закончился… – шутливо ворчал Саня. – Хотя всего-то третье число.
Призывно сверкали ханские палаты Казанского вокзала. Небо хмурилось, бросаясь в прохожих порывы холодного не по-весеннему ветра. В обе стороны вились бесконечные хороводы из фар и габаритных огней – у тротуара сновали менеджеры с бирками, прохаживались таксисты, отругивались «дикари», зарулившие с улицы. Под ногами, утекая в бездонную прорубь перехода, вилась лента из покрытых и непокрытых голов, лязгая колесиками тележек и гортанными выкриками на неизвестном языке.
– Ребят, мелочь? – подскочил человек в драном полупальто.
– Мне, пожалуйста – подставила ладонь Мира. – Две любых монеты! – полупальто отшатнулось.
– Дались тебе эти две монеты, – отметил Саня, когда ребята отсмеялись. – У меня есть еще, надо?
– Один раз из одних рук – таков священный кодекс выпрашивателей монеток!
Девушка широко улыбнулась и встряхнула волосами. Одно синее «перо» на взъерошенном затылке встало торчком, как у чайки. Вронский протянул руку, чтобы поправить – и девушка послушно ткнулась головой ему в ладонь, потерлась, как кошка, потом спустилась с лестницы, вслух считая ступеньки.
Сердце в груди мурлыкало, как сытый кот. Саня повернулся на неподвижных ногах – и получил рыхлый комок в лицо: снег крупными зернами обсыпал складки длинного шарфа, застрял в волосах, ущипнул за правую бровь, как гигантский арктический комар из ада. Снизу раздался торжествующий девичий смех:
– Молодой человек, вы смертельно очарованы. Вам показано стремительное движение в сторону универмага «Московский»… – Мира бросилась бежать к переходу, заметив, что Саня тоже лепит снежок. – Кто последний, тот олень из «Холодного сердца»!
«Наш Саня в любом случае олень» – буркнул внутренний голос, но не зло, а больше так, для проформы.
Не помня себя от радости, распирающей грудь, как пузырь веселящего газа, Вронский бежал, преследуя верткий черно-белый силуэт. То тут, то там среди серых силуэтов мелькали белый вязаный свитер или крадущиеся ноги в знакомых ботинках и черных леггинсах. В переход он спустился, задыхаясь от легкого чувства, – ловя на себе доброжелательные взгляды: уборщицы сгребали накопившуюся грязно-снежную массу к сливу. При виде его старшая махнула рукой в нужном направлении, щуря в улыбке морщинистое лицо – «Онда! Онда!»
Мира стояла на подземном перекрестке у какого-то ларька, отчаянно жестикулируя. Вронски подошел. Предметом торга был коллекционный «Птеродактиль» – нож с запирающей скобой и модной «скелетной» ручкой, с лезвием благородно тусклой стали.
– Три тыщ писот, девишка, – не уступал торговец. Высокий черный «петушок» на его голове аж колыхался от возмущения. – Не мой товар, не могу.
– Три двести, прямо сейчас покупаю. Больше нету просто – пожалуйста, а? – Мира смотрела умоляюще.
– У меня есть триста рублей, добавить? – предложил Саня, но встретил стальной взгляд прекрасных серых глаз. Не удовлетворившись этим, девушка непреклонно мотнула головой.
– Только три двести, очень прошу, это подарок.
– Ай! – кавказец с причитаниями закрыл лицо шапкой и отчаянно махнул рукой.
Из перехода они шагали, обнявшись так крепко, что Саня бедрами чувствовал тепло ее тела. Мира шла, улыбаясь, как китайский болванчик, а внутри Сани – стреляя фейерверками, ворочались добрые звезды и теплые галактики, состоящие целиком из кошачьих лап. Все время мира застыло, обходя их по дальней орбите. Юноша не улыбался, на его лице застыла маска, под которой бушевало что-то легкое и неназываемое.
Потом они стояли обнявшись, глядя, как проезжают машины, сердито бибикая – друг другу и юрким курьерским роллерам. Девушка сделала шаг, шаркнула ножкой и вскочила на парапет, потом присела, набрала снега и радостно-задумчиво размяла в руке, наблюдая, как падает снежная крупа.
– Март проходит, уже практически прошел… – констатировала она, будто не веря сама себе.
– Мира, очнись! Сегодня только третье число.
– Ноа! Для тебя – Ноа. А март наконец-то проходит, это не передать даже как хорошо!
– Март как март…
– Ты не поймешь, – Мира закружилась на месте, хватая смеющимся ртом воздух. – Просто я долго не могла решиться кое на что, а теперь все поняла. Благодаря тебе, между прочим.
– Пояснения будут или как всегда?...
– Секрет.
– Кто бы сомневался.
Обратно они возвращались молча, то берясь за руки, то обнимаясь, то легко касаясь друг друга пальцами. Ветер ближе к ночи набрал силу, но ребятам было тепло. Миру было не узнать – от ее печали не осталось и следа, она будто вся лучилась жизненной энергией, радуясь, как ребенок, самым обычным вещам: лужам, грязному снегу, раскормленным московским голубям, сонному малышу, уставившемуся на Миру из-за папиного плеча.
Пройдя контроль на входе, Вронский проводил девушку к эскалатору и стоял, пока тонкий силуэт на достигнет верха и не повернет в сторону зала ожидания. Мира высунулась за парапет, лукаво улыбнулась, в очередной раз тряхнула копной растрепавшихся волос и высунула язык. Включилась реклама – неоновый свет волной прошел по зеркальному покрытию сзади и отразился от поручней. Юноша зажмурился.
Его отсутствия в группе никто даже не заметил. Все внимание захватила, как и следовало ожидать, Инга Платоничева, девушка, обладающая способностью быть всегда в центре внимания. Впрочем, порой это на руку. Рублик, как всегда, сидел в телефоне и на слова благодарности лишь махнул рукой. До начала посадки оставалось полчаса, нужно было подняться наверх и, собрав мужественность в кулак, обменяться телефонами. Вспомнив теплое прикосновение, Саня замер, как кролик, чувствуя, как теплеет в груди.
– Чего лыбимся, Вронский?
Инга стояла перед ним, как манекен из отдела женского белья, – идеальная и пластмассовая во всем. Облегающая кофта на молнии была расстегнута настолько, чтобы выгодно подчеркнуть декольте, а рубашка – ровно настолько, чтобы предельно заинтересовать, но не дать разгуляться воображению.
– Между прочим, мои глаза выше..
– Извини, Инга, я смотрел на эскалатор. Можно я теперь пойду?
– Иди, – опешила Инга. – А ты далеко? Мы через полчаса выдвигаемся между прочим...
– Скоро буду, не беспокойся…
«Объявляется посадка… просим не задерживаться… Обращаем ваше внимание…» – бубнил голос сверху.
Эскалатор на второй этаж Саня преодолел в три прыжка, славировав между занятыми спинами – серой, малиновой и сердитой. На оклик внимания он не обратил, никого не задел, и то хлеб. Вокзалы строят не для того, чтобы на эскалаторах разъезжать. В груди полыхало ровное пламя.
У входа в зал юноша столкнулся с уборщицами. Тетеньки в черных спецовках заблокировали помещение не хуже спецназа, облепив периметр полосатыми лентами.
– Куда, ограждение едва сняли, пена еще не высохла? – скороговоркой произнесла одна.
– У меня там вещи, – с ходу соврал Саня.
Сердце подпрыгнуло и застыло где-то в горле – при виде идеальной стеклянной панели, отразившейся в зеркале чисто вымытого пола. Рядом стояли современные скамейки, некоторые с мягкими подлокотниками. Вот и та, старая, скрипящая, металлическая, только это не она вовсе, новая стоит. И никого, пустой зал.
– Это, что ли, забыл? – в руку, царапая ладонь, пропихнули что-то тяжелое. Не помня себя, Саня опустил голову – картонная коробочка с «Птеродактилем».
– А… гхм… тут была… девушка?
– Никого не было, зал на порошке стоял, – откликнулась уборщица. – И ты уходи, токсично. Иди, милый, иди, никого тут нет. И вещицу свою забери – лежала на скамейке, тебя ждала.
– Как нет, а пассажиры?… охранник, дедуля такой строгий?
Не переставая подталкивать его к выходу, женщина махнула в сторону ростовой фигуры, стоящей в нише – пожилой железнодорожник в форменной фуражке грозил пальцем, призывая к бдительности на путях транспортного сообщения. Взгляд суровых глаз проводил юношу до входа, блеснул отраженным отсветом, и «старик» снова застыл безжизненным картонным изваянием.
– Но ведь я…
– Ступай, не надо тебя здесь, – резюмировала женщина. – И так вона сколько их… – она показала рукой на стенд «ЛизаАлерт», увешанный фотографиями в тревожно-оранжевых рамках.
Саня застыл – с объявления на него смотрели знакомые серые глаза. «Мира Каренина, 18 лет… Приметы… При себе имела черный рюкзак, мобильный телефон, кошелек с 3200 р… Последний раз замечена на Ленинградском вокзале г. Москва 3 марта 2015 г. Видевших просим сообщить… Нелюдимая, друзей нет».
«Соврала, значит» – подумал Саня, глотая ком, тяжелый, как десяток свинцовых гирь. – «Все-таки Каренина».
В поезде юноша никак не мог найти себе места, то входя, то выходя из купе. Помогло пройтись, холод грохочущих тамбуров немного привел в чувство. Соседи по купе, однокурсники, рассосались по вагону, обсуждая животрепещущие вопросы вроде «парилок», обновлений на азиатский шутер, у какого тайтла лучше опенинг и прочее в таком духе.
Толик, как обычно, сидел по уши в телефоне, не замечая ничего и никого вокруг. С верхней полки высунулось мятое лицо Гарика Слонимского:
– Рублик, ты Харона в «Джи Ду эдвенчерз» прошел? Поделись секретами мастерства?
– Слон, не потянешь, возвращайся к тупым шутерам.
– А если серьезно?
– Две монетки на глаза покойнику, и Харон пропускает, он страж мертвых, перевозчик… Эй, ты куда это? – последнее относилось уже к Сане.
– Прогуляюсь еще разок, – бросил Вронский, не оборачиваясь. Каждое слово, сказанное или услышанное, казалось бессмысленным и каким-то ватным, не имеющим вкуса. Не было понятно, зачем они вообще нужны, слова.
– Я не слепой, между прочим, можем и по душам поговорить, если захочешь.
Благодарный кивок – так же, не поворачиваясь, на большее сейчас Вронский способен не был. Мерный стук направляющих роликов, лязг задвигаемой двери:
– Че эт с ним? – подал голос Слонимский. – Не фартануло пацану?
– Не знаю, в зале ожидания весь день просидел, один. Потом вышел на пять минут, все…
Дальше слушать сил не было. В окне с бешеной скоростью проносились силуэты деревьев, то высокие, то низкие, – сливаясь в бесконечную кромку, делящую звездный небосвод на половинки. Но небо смотрело, смотрело и смотрело, бесконечно далекое и безучастное.
«Чат/создать/закрытый/вижу только я/Создать пост:»
Саня печатал по памяти, вслушиваясь в стук вагонных колес, елозя пальцами по умной клавиатуре:
«…Встречаемся мы когда, зачем суматошной птицей
бьемся о провода, ведая, что случится?
В залах вечного ожидания запутанные расписанием,
Схваченные лязгающими суставами железнодорожных составов,
В прожекторе красных огней вспыхивают, как спички,
Души, что вплетены в жалобный крик электрички…»
– Саш, у тебя все в порядке? – Инга коснулась плеча. – Может, помощь какая нужна?
– Потом… нужна будет. Спасибо, правда… – слова не шли.
Телефон тренькнул, пропуская сообщение.
– У тебя лайк, – девушка улыбнулась, посмотрев через плечо. – Кому-то понравился твой пост.
29 май. 26 г.
