Черные тени. Таинственная тайность. Неспокойная квартира.

- Бабушка, бабушка, помоги! Они опять здесь! Мне страшно! – доносились тихие всхлипывания из детской, слышимые в ночной тишине на всю трехкомнатную квартиру. 

Шестилетний мальчик плакал, свернувшись в клубочек под одеялом в кромешной темноте. Все тело его сотрясала крупная дрожь, а подушка промокла от пота, смешанного со слезами. Ночник, оставленный у кровати перед сном, погас. Окружающую тьму нарушали лишь тихие рыдания и полная луна, равномерно освещавшая минимальное убранство комнаты.

Дверь с грохотом распахнулась и  внутрь влетела подобно коршуну мать, которой надоело слушать уже седьмую ночь подряд причитания.

- Сколько можно, - кричала она, загородив собой полностью дверной проем, - Ты достал уже. Мое терпение лопнуло. Твоя бабка, эта старая княгиня престарелого театра, умерла. Она никогда не придет, как бы я не желала этого. Всем было бы лучше, забери она тебя с собой туда же. Мои мучения кончились бы, наконец. 

Надвигаясь подобно грозовой туче, мать сорвала одеяло с мальчика, явно намереваясь ударить несчастного, но на ее беду на крики приковылял, едва держась на ногах, отец. Ее яростные взвизгивания разбудили его, заставив впервые за последние три месяца переступить порог комнаты собственного сына. Никогда еще не видел он свою супругу в подобном состоянии. Всегда сдержанная, с туго забранными волосами в пучок, молодая высокая деловитая женщина сейчас смахивала на старую ведьму с крючками вместо нормальных пальцев на руках и клоками взлохмаченных свалявшихся волос на голове. Перед заплывшими от спиртного глазами, ему казалось, что от нее тянулись тысячи черных жгутов по всей комнате, которые становились тем крепче, чем ближе она подходила к детской кровати. 

- Что такое? – прошамкал он, едва ворочающимися губами спросонья, - Почему крики? Где драка?

- Твой сын не дает мне спать. Зачем я забрала его. Когда все это кончится? Ты во всем виноват, твоя мать, - она вновь взмахнула руками, но на этот раз уже на отца. – Он из-за тебя здесь. Он постоянно причитает. Как вы оба достали. 

- Не смей, - грузно пошатываясь, проговорил хозяин семьи, мрачно оглядываясь вокруг прояснившимся взглядом и резко хватая жену за руки, - он - мой сын и останется здесь. А если он живет в моем доме, то обязан подчиняться моим правилам. Понял, ты – мелкий ублюдок! – накинулся он на ребенка. - Ты – мой!  А значит - кончай ныть по ночам, – вновь обратился он к жене, сильнее сжимая той руку до боли в пальцах. - А ты, ведьма, заткнешь, наконец, свою глотку и дашь мне нормально выспаться, - грозный кулак сжался перед глазами молодой женщины и их ребенка, готовый обрушиться на голову любого из них.

Тень от фигур родителей тянулись от дверного проема не только по полу, но и по потолку и стенам, окружая всю комнату подобно зловещей паутине. Уже давно с самого приезда ребенка три месяца назад в детской разгоралась игра полутонов и отражений. До переезда к матери и отцу мальчик никогда не обращал внимания на рисунки, образующиеся от сочетания лучей света с ветвями деревьев и фигурами людей, животных, предметов. Теперь же он вынужден был наблюдать за плясками светотеней каждую ночь. 

Три месяца назад  он жил с бабушкой в ее квартире. Жили дружно, весело. Играли, бегали, прыгали. У него было полно игрушек и книжек, которые ему читала бабушка каждый вечер перед сном. Потом он сам стал брать книжки и учиться читать, хотя больше разглядывал красочные картинки. Часто по утрам из кухни доносилось: «Вставай, соня! Не то завтрак съем без тебя». Он быстро вскакивал и бежал к столу, от которого моментально отправлялся в ванную чистить зубы и мыть руки. 

- Вымыл? Можешь сесть за стол, - встречала его строгим взглядом бабуленька, как он называл ее про себя. – За чистоту и аккуратность награда – сегодня блины со сгущенкой. Кушай быстро, не то в садик опоздаем. Но вечером от занятий не отлыниваем. Учеба – это твоя работа теперь. 

- А как же мультики? Там же заяц с волком, новая серия. Ну, бабушка-а-а. Ну, пожалуйста-а-а, - обычно следовала долгая занудная тирада, но приносящая хорошие плоды.

- Ох уж, эти мультики. Как ты их любишь. Хорошо, но не больше часа, а потом спать. Завтра опять тебя не поднять будет, - строго говорила наставница юного поколения, помогая собираться быстро в садик и сопровождая всю дорогу нравоучительными пословицами.

Он не знал, насколько сильно обожает бабушку. Часто обижался на нее и грозился уехать к родителям, обещал, что как только вырастет, сразу же переедет. Пожилая женщина шестидесяти лет лишь снисходительно улыбалась и говорила: «Ты хочешь меня бросить. А как же я. Я же старая, я – твоя бабушка. Тебе меня не жалко. Ты меня не любишь больше, да?» И тогда сердце вырывалось из груди ребенка: «Бабушка, бабуленька. Прости. Я тебя люблю. Я никуда-никуда не уйду. Никогда-никогда». 

Но произошло несчастье: сердечный приступ изменил его жизнь навсегда. Сначала бабушке стало плохо, потом приехала скорая и забрала ее, а следом прибыла за ним мать. Ему назначили для проживания большую комнату, правда кроме шкафа для одежды и кровати со столом в ней ничего не было. Из прежнего дома не забрали ни игрушки, ни его любимые красочные книжки, ни рисунки не сняли со стен. Даже фотографию свекрови мать порвала, вырвав из рук сына с возгласами: «Нечего любоваться на старую каргу. У тебя есть мать для этого». Целыми днями он теперь оставался один, если не был в садике, в котором постоянно задерживался до последнего, составляя веселую компанию сторожу. Чаще приходила за ним мать, отец соизволил появиться всего один раз, пошатываясь и весело напевая что-то себе под нос. Его жена работала целыми днями, с утра и до поздней ночи строила карьеру, он же был свободным художником, пребывая от заказа до заказа в нирване курительного дыма и спиртового угара. 

Постоянные ссоры двух ненавидящих друг друга людей сопровождали теперь быт маленького мальчика. До рукоприкладства пока не доходило. Пока… Чаще всего во время криков он отсиживался в комнате, прячась то за шкафом, то за кроватью, а иной раз и под ней. По ночам из-за бессонницы он  часто плакал, тихонько, правда, в подушку, тоскуя и зовя постоянно бабушку, или наблюдал за ночной жизнью из окна. Они жили на третьем этаже, а окна выходили на хорошо освещенную широкую улицу, где постоянно что-то происходило. Машины ездили туда-сюда, переругиваясь иногда сигналами или криками водителей, люди гуляли с собаками, с другими людьми или сами по себе. Каждый раз разные, неповторимые.

Однажды его внимание привлекли кусты на противоположной стороне улицы у соседнего дома, а точнее тени от их веток. Они затейливо извивались на стене, образуя замысловатые узоры, в то время как сами побеги растений совсем не шевелились. Даже в ветреную погоду движения теней и кустов не совпадали, наклоняясь в разные стороны, только рисунки становились интересней, замысловатей. Постепенно они приобретали формы, напоминавшие лица людей, но тут же расплываясь в очередном порыве ветра. Эти танцы на стене увлекли его надолго, он даже перестал всхлипывать в подушку. А растения, словно заметив его внимание, теперь вили фигуры по его заказу, разыгрывая целые представления по ночам. 

- А теперь за ноги, выше-выше, - хлопал в ладоши мальчик. – А он его зубами, сильнее, на части… 

Гигантские косы щупалец скручивались по белому камню соседнего дома в свете фонаря, образуя таинственный лес из теней от ветвей и листьев деревьев, кустарников, высокой травы. На одном из них выделялась фигура похожая на человека, повешенного за ноги, через мгновение  какие-то животные раздирали человека на куски. Вдруг три черные маски с пустыми глазницами и беззубыми ртами на мгновение образовались из щупалец и уставились на ребенка, весело машущего им из окна. Вот уже длинные жгуты протянулись через дорогу и медленно стали взбираться по направлению к нему. 

- Поднимайтесь выше-выше, еще-еще… Вы такие красивые. Вы – мои друзья, только вы. А когда придете в гости. Может завтра… - шептал он, словно завороженный. 

- С кем ты разговариваешь? – раздался за его спиной голос матери, развеивая наваждение.

Лица на стене и на тротуаре тут же растворились. Мальчик обернулся, хмуро уставившись в пол. Его снова бросили.  И во всем виновата мать. Его друзья не хотели с ним общаться, родители оставляют его в одиночестве длинными вечерами и выходными. За что, в чем он виноват. Почему забрали бабушку, где она. Ее забрала мама и не хочет возвращать. 

- Отдай бабушку, верни-верни. Я хочу к бабуленьке. Я ее люблю, а тебя нет. Ты - не моя мама. Ты – никто. Я хочу обратно к бабушке, - кричал он надрывно, набросившись на мать со сжатыми в кулачки ручками. 

Женщина с большим трудом смогла оторвать от себя сына и скрыться бегом за дверью. Он же бросился к кровати, обливаясь слезами и с полным носом соплей,  пытаясь их вытереть рукавом ночной пижамы, но размазывая еще шире по лицу. От этого истерика разошлась еще сильнее и он заметался в судорогах, переворачивая вверх дном всю постель и раскидывая ее по комнате. Стоило матери заглянуть внутрь приступ усиливался, он продолжал кричать, принялся колотить стол, шкаф, угрожая сломать себе руки.  Поведение его не менялось, вынудив спуститься соседей и узнать, в чем дело. Угомонился и позволил войти он только после полуночи, заснув на голом матрасе.

После первого приступа в течение двух недель истерики повторялись практически каждый вечер. Мальчик либо сидел у окна как замороженный в одной и той же позе, упрямо уставившись на стену через дорогу и постоянно бурча что-то себе под нос, либо, если его кто-то беспокоил, начинал тут же биться в судорогах, затихая к часу или к двум ночи. Родители вызывали врачей, психиатров, психологов, но те ничего не находили. Вердикт всегда оставался прежним: «Пациент слишком мал, чтобы принять утрату. С возрастом все забудется и поведение нормализуется». 

Но ничего не проходило. Правда, истеричные приступы за последние шесть дней сменились угрюмым молчанием и тихим всхлипыванием по ночам. Его тонкие высокие завывания раздражали до невозможности, но мать крепилась, терпела. Она неоднократно пыталась привлечь внимание отца к проблеме отпрыска, надеясь, что тот урезонит словами, повлияет делом. Ему же явно было наплевать на происходящее вокруг. Он две недели подряд искал вдохновение для нового заказа, поэтому из мастерской доносились веселое женское хихиканье вперемежку с любовным заигрываньем с мужской стороны.  Угар от сигарет и алкоголя обильно просачивался под дверь и плавно расходился по всей квартире. 

В последний вечер мальчик причитал почему-то больше обычного. Жена не выдержала и ворвалась к тому в спальню, намереваясь явно поколотить сына. Потому муж впервые, то ли пребывая в радужном настроении от кальяна, то ли обнаружив в себе застарелые отцовские чувства, вошел следом за ней в комнату. Он не собирался никому причинять вреда, но увидев размытые рожи с пустыми глазницами на стенах, улыбающиеся беззубыми усмешками, рассвирепел. 

«Да, как ты - мелкий поганец! Смеешь рисовать на обоях! Что он себе позволяет? Никто не будет гадить в моей квартире. Портить мою мебель, мою жизнь. Итак испоганил всю ночь своим повизгиванием, еще пререкается тут. И эта завелась как бешеная. Че тебе надо? Всю жизнь мне изнахратила, еще права какие-то качает. Че орешь как резаная, хочешь, чтоб разрезал на самом деле. Замолкните оба, наконец…», - проносилось в голове. Он надвигался неотвратимой глыбой, поскольку бабушка с дедушкой не обидели сына ростом. Однако каждый шаг давался все труднее, а руки с трудом поднимались. 

«Достали вы меня, оба, один каждую ночь воет, вторая ходит из угла в угол. Дайте выспаться», - раздражался он все сильнее, хватая жену за руки. Высказав все, что накопилось, он сжал ее пальцы и с удовольствием смотрел, как она корчится от боли. Мальчик закрылся одеялом с головой, боясь даже пошевелиться, что еще больше раззадорило хозяина. В венах забурлила кровь и кулаки сжались. На лице любимой женщины и родного отпрыска расцвели непревзойденной красоты алые синяки, а с костяшек закапала красная жидкость. И тогда свет померк в глазах.

«Что это? Больно! Как стянули руки и ноги! М-м-м!.. А-а-а-а!.. Не могу пошевелиться!.. Чей хохот, кто это?.. А-а-а-а!.. Ленты-ленты, кругом  сплошные ленты!.. Больно!..». Две темные фигуры мужчины и женщины метались по комнате, опутанные с ног до головы черными лентами. Пытаясь сбросить их с рук и ног, они только еще больше запутывались, заплетая себя в сплошной кокон. Чем сильнее они вырывались, тем туже затягивались ленты, закручивая человеческие коконы и сворачивая их в единый клубок. Ни звука, ни вздоха не доносилось от скрюченных тел. Еще виднелись застывшие пальцы рук, силуэт колена рядом с чьей-то головой, вывернутого к потолку, прогнувшаяся спина с согнутым пополам позвоночником. 

Ленты превратились в толстенные канаты, опутавшие комнату гигантской паутиной. Лица на стенах смеялись беззвучным смехом, но от него, казалось, сотрясается в муках вся детская. В центре безумия стояла кровать, а на ней маленький ребенок, с восторгом наблюдавший за происходящим вокруг. Он радостно прыгал по матрасу и задорно смеялся, аплодируя бесчисленным черным маскам на стенах, от каждой из которых тянулся неразрывный черный канат и оплетал клубок из тел его родителей. 

На ребенка больше темные лица не обращали внимания. Мальчик истерически смеялся, вновь сотрясаемый судорогами. Уже давно тени проникли в комнату, ведь он сам пригласил их. Медленно, постепенно они заполнили пространство, но с ними было весело. В начале. 

Все изменилось. Ужас сопровождал ребенка последние две недели каждую ночь. Теневые маски заставляли его плакать и кричать, призывая родителей. Веселые радостные картинки и спектакли сменились голодной пастью, жаждущей пожрать саму себя и все вокруг. Он больше не путешествовал по теневому запутанному лесу, не видел удивительных животных, радостно улыбавшихся ему, лишь озлобленные пасти с жаждущим голодом тысячами смотрели на него со стен, требуя плату за услуги.

С новой ночью их становилось больше, расширялась и углублялась ловушка, пока не сработал замок и добыча не попалась. Маски словно играли в перетягивание каната, правда, здесь это было перетягивание клубка. Черный сгусток, сначала резко сворачиваемый и становившийся все плотнее, перестал дергаться и застыл посредине пола. Теперь он разворачивался, и каждая из масок забирала свой канат себе, собирая его беззубым ртом. Темная путаница быстро истончалась, через минуту исчезнув совсем, вместе с людьми. От родителей не осталось ничего, лишь среди масок появились два новых лица, застывшие в терзаниях ужаса, вместо улыбок. 

- Отпустите их! Отдайте! Я больше не буду плакать и они не будут кричать! – громко причитал малыш. – Они хорошие!.. Мама, папа, бабуленька!.. Ну, пожалуйста, отпустите, - закончил он тихо, снова заплакав. 

Кровать казалась ему аэродромом, а комната чуждой, гигантской  пустыней. Он сжался в комочек у подушки, продолжая всхлипывать, и тени медленно подползли к нему. Словно им стало жаль своего питомца. Тихонечко, почти ласково они накрыли его тело собой, образовав клубочек из тончайших нитей и постепенно развернув его в практически незамутненную  сеть, незаметную для глаз. Малыш не сопротивлялся и молчал.  

Андрюшке было все равно, что с ним станет. Его все бросили. Теперь наступила его очередь оставить всех.  Он хотел отдохнуть, поспать, забыться и забыть. Бодрая радость покинула тело, заблудившись в тенях сомнений и разочарований. Теперь черные маски забрали и тело в бесконечную паутину заблуждений. 

На улице уже светало, когда соседи вызвали органы правопорядка. Всю ночь из неспокойной квартиры снова доносились вопли, крики, что порядком поднадоело. Прибывший участковый с нарядом полиции не смогли дозвониться до хозяев, хотя проторчали у дверей почти час. Соседи клялись, что ночью семья была дома, а утром никто из дверей в коридор не выходил. Дверь вскрыли в присутствии понятых для осмотра помещений на случай оказания помощи, но неспокойная квартира семьи Вершинных встретила гостей тишиной. Покой поселился во всех комнатах, хотя не привел с собой порядка. Казалось, хозяева только что встали с кроватей и ушли, не переодевшись и не захватив сумку. Живые лица человеческого вида пропали из неспокойной квартиры навсегда, хотя в детской нашлись три черных маски, застывшие на потолке напротив окна, но и они развеялись к обеду.

ИЗВОДЫ СТАРИИ