Милый дом
Милый дом
Мы с мамой переехали в этот дом недавно. В папин, в городе – или тот, который у станции, вниз двадцать шесть ступенек…осторожно, ты можешь подвернуть ногу… – мне сейчас сложно сказать. Мы жили и там, и там, разница только во времени. Но время – хитрый зверёк. Как только ты не думаешь о нём, он убегает. И тогда разобраться, где ты находишься, можно только по звукам. По запахам. По воспоминаниям.
Мама с папой поругались. Говорили, что жизнь вместе невыносима. Мама сказала, что устала сидеть вечерами одна. А папа сказал, что не может больше выносить в доме ублюдка с чужими глазами.
Папа очень внимательный. Он видит маленького ребёнка, который страшно хрипит по ночам в раковине. Я ходила к нему, подтаскивала приступочку и смотрела. Да, у него очень нехорошие глаза. Чужие, папа правильно говорит. Он тоже мне надоел. Я не могу уснуть. Слышу этот звук «Хээээ». «Хээээ». Ребёнок будто пытается задышать.
Мама кричит. Я в такие моменты залезаю под стол и тихонько сижу. Пыль щекочет нос, скатерть похожа на стенку палатки – в прошлом году мы ночевали в поле под огромным бархатным небом.
Мне кажется, что там, за стеной из скатерти – огромные миры.
Вот, например – палящее солнце, и я вся вспотела, как тогда, на прогулке в парке. В небо улетали шары – много. Красные, синие, зелёные. Играла музыка, от которой вздрагиваешь и хочется побыстрее убежать в зелёный шелест деревьев. Мама держала меня за руку и говорила – «Смотри, сколько много шариков! И они летят! Здорово, правда?»
Я придумываю, что вокруг – пустыня. Песок, что струится волнами и изгибается, как бабушкины морщины. Нет, не как у той страшной бабушки, которая живёт у меня под кроватью. У настоящей бабушки – живой, тёплой.
Горы, похожие на куличики – большие, они налезают друг на друга и закрывают небо. Небо здесь тоже песочное, оно перетекает по крупицам и его сдувает, сносит куда-то вдаль.
Или вот спуск туда, к роднику. Шумит трава, ветер отдаёт ей свой голос. Сухой шёпот, будто кто-то зовёт тебя ночью из шкафа: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш». Я лежу… или же я там, под столом? Невозможно разобраться, я будто везде. Мама говорит, что я задумчивая. Вся в неё. Мне нравится быть задумчивой – тогда я могу видеть картинки. Не свои обычные обои – вазочки с цветами и бежевые узоры. Я их изучила хорошо. Вот тут – старый маленький таракан. Он уже высох, но тенью отпечатался на стене. Тут – лапки, а вот тут – усики. Он как живой. Только стал чёрной тенью.
Как те, что стоят в коридоре.
Я засыпаю, и мне снится, что у нас снова стол с белоснежной скатертью. Вот тут – прожжено. Папа курил, мама сделала ему замечание. Папа очень устаёт и иногда нервничает. Он схватил сигарету – она тлела, как угольки у бабушки в печке – и вдавил её в скатерть. Появилось пятно. Чёрное, с неровными краями. Много раз я видела такие пятна в магазинах, один раз – даже в поликлинике. Они появляются на стене – а потом рассыпаются, как сожжённая бумага. И сквозь эти дырки лезут пальцы. Длинные, чёрные. Они пытаются расковырять дырку побольше. Скребут ногтями, вот так «Шорк. Шорк. Шорк.» Потом у них не получается. И тогда я вижу глаза. Они смотрят сквозь дырочку – на меня, на всех. Потом они начинают драться – и становится тихо.
Так я понимаю, что рядом никого нет.
Я не люблю, когда ругаются родители. Однажды мама пришла и сказала:
- Родная, нам надо уехать. Прямо сейчас.
Я очень удивилась. За окном шёл дождь, небо тряслось сквозь кривые ветви голых деревьев. Кто-то вдавил луну наверх – как папа сигарету в скатерть. Только пятно было белое на чёрном. И неполное – будто папа в последний момент передумал.
Я забыла – сидела ли я в этот момент под столом, или это был другой день. Мама показала на Наташу, мою куклу:
- Не забудь Лизу, доченька. Одевайся.
Мама не знает, что Лизу теперь зовут Наташа. Как меня. Лиза сказала, что её все дразнят в группе Лиза-подлиза. Я её пожалела, и сказала, что мы можем вместе стать Наташами. Лиза удивилась:
- Но ведь Наташа – это твоя мама. А ты – Лиза.
- Нет, глупенькая. Я Наташа.
- Здорово. Я тоже буду Наташей. И нас наконец перестанут дразнить!
Я опять задумалась. В сапожках было тепло, Наташу я прижала крепко-крепко. Мама наматывала на себя шарф, как гусеница в передаче. Гусеница должна была стать бабочкой, и мама тоже хотела стать кем-то другим, я видела.
Они тоже смотрели. Один из них согнулся, его длинные чёрные пальцы шевелились, как страшные гусеницы. Он смотрел в мамину сумку. Втянул воздух и показал зубы. Мне стало жутко. Он смотрел в мамину сумку, и изо рта у него капала слюна. Как маленькие паутинки. Висели – и плюх. И плюх. И плюх…
Мама сказала, что её нигде не ждут. И она сняла нам комнату «до лучших времён». Я знаю, про лучшие времена. Это когда кругом зелено, а в воздухе – сотни шариков. Они улетают куда-то – как мечты, желания… Ведь то, что я загадываю, так же улетает. И исчезает. Я просила – пусть те, кто живут в нашей квартире, останутся там. Я плохо сплю, особенно когда страшная бабушка начинает сучить ногами под кроватью и тыкать пятками мне в матрас. А потом скребет ногтями по досочкам: «Шииих. Шииих. Шииих».
Мама раньше говорила, что я очень интересно придумываю. Говорила до того, как поссорилась с папой. Однажды я даже придумала, что на полке в шкафу живет мёртвый дедушка. Он ворует вещи, а по ночам кладёт их в разные новые места. Мама сказала, что это просто от забывчивости, и никакой дедушка не может положить её ключи в грязное бельё. Я поверила ей. А ночью она проснулась от того, что дедушка скалится над ней и прикладывает палец к губам. «Ш-ш-ш-ш» - шипит он и пучит глаза. Я залезаю под одеяло и жду, когда он уйдёт. Под одеялом жарко, но я жду.
Я осторожно выглядываю, а он ползёт по потолку и гневно шипит, как мамин утюг. «Ш-ш-ш-ш-ш».
Новый дом ещё страшнее прежнего. Дождь хлестал с неба, мы озябли. Фонарик на краю платформы горел белым светом. А дальше – темнота. Не было ни огонька, ни свечки. Двадцать шесть ступенек вниз.
- Осторожно, ты можешь подвернуть ногу… - говорит мама. Кажется, я где-то уже это слышала…
Мы спустились по ступенькам, мама светила ярким фонариком из телефона – и мы шли вперёд. Железная дорога и платформа светилась наверху, а мы брели внизу. К ещё одному дому.
Он был чёрным. Мама рассказала, что его построили из старых просмоленных шпал. Скрипучие двери, сквозняки. Под полом кто-то пищал и возился, будто устраиваясь поудобнее. Мама повесила нашу одежду на крючки и потрогала батарею.
- Холодная, - сказала она и села рядом на жалобно скрипнувшую железную кровать. А мне было жарко и сложно дышать. Мама сняла с меня всю одежду и велела накрыться. Было очень жарко, невыносимо. Словно во мне разгорелась печка. Большая, как бабушкина. И в ней сгорали мысли, память…
Здесь безопасно. Будь это скатерть – или одеяло. Можно просто накрыться – и мир распахнётся перед тобой. Живой, немного чужой. Но интересный.
Мама уходила на работу, а я смотрела в окно. Тучи ходили по огромному небу, как хмурые слоны. Деревья дрожали и метались из стороны в сторону. Мимо их дома шла дорога к станции, но на ней никого не было. Однажды по ней шёл какой-то человек. Он был сгорбленный, голова опущена, руки висят. Он дошёл до забора, понюхал воздух. А потом стал рыть землю. Клочья земли летели во все стороны. В какой-то момент человек встал на четвереньки и начал рыть как собака. Мне стало страшно – и я убежала под одеяло.
Я не выходила из комнаты. Сначала мне казалось, что чёрные люди остались на старой квартире. Но потом они стали заглядывать в комнату. Однажды она услышала легкий скрип за дверью. Внизу жила бабушка Зоя – иногда она ходила по дому и била мух. Я подумала, что это она. Мама строго-настрого запретила открывать кому-то дверь. Я легла на пол и посмотрела в проём под дверью.
Там кто-то был. Я видела его ноги. И он робко скрёбся коготками в дверь, как котёнок. Я отошла и снова залезла под одеяло. Я зажгла фонарик и сидела тихо, как мышка.
Так я поняла, что чёрные люди живут повсюду.
Мне снилось, будто я плыву по дну океана кипятка. Мама давала мне таблетки, чай с мёдом. Трогала мой лоб, хмурилась. Однажды она позвонила бабушке и они о чём-то долго спорили:
- Мам, я не приеду к тебе. Ты опять будешь звонить Егору, он приедет. Я не буду с ним мириться. Я не обращала внимания на то, что он говорил. Как ты велела. Но потом это стало невыносимо. Не мои глаза, посмотри как она ест. Я сама стала на неё смотреть… как будто она не моя, понимаешь? Да, у отца всё та же халупа, нет, не приезжай, нам нужно побыть вместе. Стать поближе…
Я всегда была близко с мамой. Мы садились втроём – я, мама и Наташа. У меня кружилась голова, но я хорошо кушала кашу.
Однажды мама долго смотрела на меня и на Наташу, будто не могла нас отличить. Я быстро доела и положила Наташу на подушку – она ещё маленькая и быстро устаёт. А я уже большая и сильная, я – мамина опора, она говорит так. Да, на меня можно опереться.
Но потом я заметила, что маме стало интереснее играть с Наташей. Она брала её на руки, баюкала. Я уже вылечилась, стала убираться к маминому приходу. Мы с Наташей решили разыграть маму. Я залезла под кровать, а её укрыла одеялом и положила на подушку – будто бы она – это я.
Мама долго говорила с Наташей. На полу было холодно и пыльно – я, кажется, забыла тут подмести.
- Почему ты не можешь просто вот так лежать? – говорила мама. – Я бы просто любовалась на тебя, укрывала одеялом. Зачем ты вечно рассказываешь эти истории? Про шарики? Про мёртвых людей? Я очень устаю на работе, мне нужно просто расслабиться, понимаешь, доченька? Почему я не могу просто расслабиться, что я вам всем сделала???
Я не выдержала и чихнула. Кровать вздрогнула и я увидела мамино лицо. Волосы растрёпаны, глаза широко расширены.
- Ты здесь, Лиза? А кто в кровати был?
- Там… Наташа, мам…
- Какая Наташа?? Ты что, совсем с ума сошла? Кто сейчас лежал под одеялом? Немедленно вылезай!
Я вылезла из-под кровати, вся в пыли. Зачуханная, как мама говорит. Я хотела показать ей Наташу, но в кровати никого не было. Противная, непослушная кукла, из-за неё мне досталось.
Наконец батареи стали тёплыми. Пошёл снег, он укрывал чёрное и страшное. Его хлопья напоминали маленькие летучие пёрышки из бабушкиного курятника. Мама со мной не разговаривала. Приходила домой, пила чай. И ложилась на вторую кровать.
Как-то раз я сидела и рассказывала Наташе о чёрных людях. Наташа – совершенно глупенькая и не понимает, что обо всём, что увидела, надо рассказывать, а то будет болеть внутри. В доме я видела всего нескольких чёрных людей. Один живёт у бабушки Зои – он старый, у него волосы торчат во все стороны, а кожа – как бабушкины колготки – будто сползающая слоями с маленьких косточек. Он иногда воет – но бесшумно, как будто его заколдовали, и он потерял голос. Есть те, кто бродят по коридорам, скребутся в двери. Они грустные, мрачные. Чужие.
В городе их очень много. Гораздо больше, чем здесь. Они сидят на лавочках под окнами, мерцая тьмой. Сидят на пустых креслах в автобусе, на которые никто не хочет садиться. Однажды она нашла чёрного человека в песке, когда рыла ямку поглубже. Он лежал и смотрел в небо – будто оно никогда не станет ближе.
Мама что-то смотрела в телефоне, но услышав наш разговор, очень сильно расстроилась. Она подбежала ко мне, схватила за плечи:
- Когда ты это прекратишь? Когда???
- Что прекращу, мам?
- Рассказывать эту чушь о мёртвых людях??
- Это не чушь, мам. И они не мёртвые – просто чёрные и страшные. Они ходят, скребутся, смотрят. Они не мёртвые…
- Ты достала меня, Лиза! Ты понимаешь – достала!! Я всё для тебя делаю! Всё!!! А вместо этого слушаю твои бредни!!!
- Я ещё убираюсь, мам. Я тебе помогаю!
- Ты грязь разносишь, а не помогаешь! Кругом грязь!! Перестань мучить меня, просто перестань!!
- Хорошо, мам. Я перестану. Честно-честно! Я тебя очень люблю!
- Вот и хорошо. И никаких больше чёрных людей, поняла меня??
Я вижу, как по стене ползёт какой-то неизвестный мне чёрный человек. У него длинные худые руки и ноги. Возможно, он давно живёт у мамы под кроватью и показался только сейчас. Я ведь там никогда не убиралась…
Мама смотрит на меня. У неё начинают скрипеть зубы.
- Куда ты опять смотришь, дрянь? Куда?? Куда???
- Там… мам…
Мы бежим по коридору, будто нас несёт ураган. Дует ветер, пролетающий мимо. Мы летим вниз, к входной двери. Там холодно, я даже сапожки не успела надеть. И пальто…
Мама вытолкнула меня, колготки сразу стали мокрыми и холодными от снега. Луна была маленькая, как подглядывающий глаз.
- А здесь?? Здесь ты тоже видишь чёрных людей??
Да. Вот один выглядывает из-за угла. Наверное, не хочет, чтобы его заметили. Другие смотрели из окон, расплющивая лица и мелькая белыми провалами глаз. Они все смотрели. Все.
- Мам, мне холодно…
- Подумай, пожалуйста, о своём поведении, Лиза!
- Я не Лиза, мам… Я Наташа…
- Ты с ума меня сведёшь! Оставайся здесь – и думай! Как подумаешь и решишь больше не говорить о чёрных людях – постучи в дверь. Поняла?
- Да, мам… Я не буду…
- Всё, хватит!!!
Было холодно и темно. Дверь как будто была закрыта. Я стучала, но мама не открыла. Под окном у бабушки Зои лежала старая железная бочка. Я залезла на неё, чтобы постучать и увидела маму.
Она танцевала с моей куклой и улыбалась. Она была счастлива. Улыбалась и кружилась. Как мы тогда, очень давно. Раз-два-три, раз-два-три. Прекрасный вальс, как говорила мама.
Бабушка Зоя сидела на кровати, как-то боком, будто не хотела показывать торчащую из груди ручку ножа. Я постучала в стекло – но звука не было.
Я видела, как лунный свет чертит на искрящемся снегу дорожки. Тонкие, блестящие. Живые. Какой-то чёрный человек попадает на светлую дорожку – и становится вдруг прозрачным, лёгким…
А звёзды становятся всё больше и ближе. Они разные – красные, синие, зелёные… Это они летят – или я к ним…
Кто-то набросил сверху полотно. Скатерть? Как тогда, я просто забралась под стол? У меня всё запуталось…
Слышались голоса, небо сверкало красным и синим. Без зелёного. Кто-то закричал. Но это не так уж и важно.
Я думала о том, что время – хитрый зверёк. Наверное, стоило бы расстроиться. Я не могу двигаться, не могу говорить.
А потом двое людей, от которых пахло табаком и сыростью, унесли кого-то, накрытого полотном – а я осталась. Я теперь тоже – чёрная, как свистящая поездами ночь. Но если я очень хорошо постараюсь – я могу подманить время. И представить, как пахнет вокруг.
Пирогами. Или душистым мылом. И звук открывающейся двери: «Скри-и-и-и-п». Как говорила бабушка – только они живут в нас.Звуки. Запахи. Воспоминания…
