Вторая глава
Познань. 1828 год.
Поместье наместника губернатора сегодня вечером вмещало великое множество высокопоставленных гостей, и потому бальная зала гудела, как улей. Золото на мундирах, блеск драгоценностей, тяжёлый аромат духов, смешивающийся с запахом воска от сотен свечей, — всё это давило на одного из самых непритязательных гостей приёма чуть сильнее, чем ему бы хотелось. Последние шесть лет Игнац Станек много учился и работал, чтобы заслужить право находиться на подобных мероприятиях. Умение держать себя с простотой и скромностью помогали не привлекать к себе ненужного внимания. И всё же здесь, среди этого блеска и светских пересудов, старая неловкость возвращалась — лёгкой дрожью в пальцах и привычкой чуть опускать голову, чтобы не встретиться взглядом с кем-то «важнее».
Сегодняшний приём был устроен с той целью, чтобы показать губернатору, что город не только торгует и строит, но и растит умы. «Посмотрите, сколько у нас образованных молодых людей!» — так говорили в канцелярии. Игнац оказался в числе приглашённых как раз-таки из-за желания одного чиновника выслужиться перед другим и отлично понимал своё место в этой системе.
Магдалена Новицкая впервые была выведена в свет. Ей исполнилось шестнадцать, и отец решил: пора. Она знала, что сегодня каждое её движение будет замечено, каждое слово — запомнено, а потому старалась держаться так, как требовали от неё годы воспитания.
Однако вместо страха в её взгляде было любопытство — как у человека, которому впервые позволили зайти туда, куда прежде запрещали даже заглядывать.
Она не заметила, как лёгкий шёлковый платок соскользнул с её плеча и упал у края танцевального круга. А Игнац заметил.
Он поднял его почти машинально, прежде чем кто-либо из лакеев успел броситься вперёд. Игнац шагнул к панночке, собираясь просто вернуть вещь и тут же отойти, растворившись в толпе, где ему привычнее быть незаметным.
— Простите, пани, кажется, вы потеряли, — тихо произнёс Игнац, протягивая платок.
Магдалена обернулась, и на её лице мелькнуло облегчение.
— О, благодарю вас… — она запнулась, пытаясь вспомнить, видела ли она этого молодого человека раньше. Лицо казалось знакомым, но в этом людском море было так легко ошибиться. — Простите, я не припоминаю вашего имени…
— Игнац Станек, пани.
Имя скользнуло по её сознанию, как что-то далёкое, почти забытое. Она чуть нахмурилась, присматриваясь к нему. Человек, стоявший сейчас перед ней, выглядел взрослым, собранным, в нём чувствовалась какая-то внутренняя тишина. И всё-таки…
— Станек… — повторила она тихо, и вдруг её глаза расширились. — Вы… Вы же тот самый Игнац? Я знаю вашу младшую сестрицу Хельгу. Мы дружны с нею с самого детства. Вы частенько починяли для неё деревянные игрушки, когда им случалось потерять одну из конечностей. И охотно помогали нашему дворовому мастеру создавать домашнюю утварь. Батюшка всегда говорил о вас много доброго, пан Станек.
Совершенно смутившись от кавалькады мыслей, подсказавших ему, кто это прелестное юное создание перед ним, Игнац вздрогнул и поклонился чуть больше, чем требовал от него этикет.
— Пани Новицкая, прошу меня простить, я совсем не узнал вас в этом... — он хотел прибавить «изумительном туалете», но сдержал неуместный внутренний порыв. Чтобы не показаться излишне чопорным, Игнац ограничился более человечной формулировкой: — В этом зале. Вы — его главное украшение, госпожа.
— Пожалуйста, не «пани», — поспешно сказала Магдалена, оглядываясь, не слышит ли кто-нибудь. — Здесь все такие важные, что я сама себе кажусь смешной. А вы говорите так спокойно… будто ничего особенного не происходит.
Игнац вдруг поймал себя на том, что смотрит на неё и не может сразу собрать образ воедино. Перед ним была совсем ещё юная девушка-дворянка в синем бархатном, расшитом цветами, платье. Светло-русые волосы уложены в два симметричных мягких хитроумных узла из кос, а во взгляде ясных голубых глаз читалось нечто до боли знакомое. Что-то от той любопытной маленькой девочки, которая когда-то стояла в дверях мастерской и, не моргая, смотрела, как он работает, боясь пропустить что-либо интересное.
И тут он заметил, как она чуть наклонила голову влево — точно так же, как делала в детстве, когда пыталась понять что-то сложное.
От этого крохотного, привычного движения у него вдруг стало легче на душе.
— Ничего особенного и не происходит, — мягко ответил Игнац. — Нам всего лишь посчастливилось очутиться в обществе господ, привыкших казаться чуть важнее, чем они есть.
Магдалена рассмеялась — тихо, прикрыв рот ладонью, но смех вышел искренним, без светской сдержанности.
— Вы чрезвычайно точны, пан Станек. Или мне можно называть вас Игнацем? Ведь я помню вас как того, кто не ругал меня, когда я путалась под ногами.
— Думаю, сегодня можно просто Игнац, — кивнул он. — Но только до тех пор, пока никто из старших не видит.
Они улыбнулись друг другу, и в этом мгновении не было ни сословий, ни ожиданий, ни тяжёлых взглядов отцов.
Только два человека, которым вдруг стало чуть легче дышать в этом переполненном зале. Игнац хотел было отойти, чтобы не задерживать её, не привлекать лишнего внимания, но Магдалена вдруг тихо спросила:
— Скажите, Игнац, а вы часто бываете на таких приёмах? Мне кажется, я совсем не умею здесь… быть.
— Нечасто, — с привычной открытостью ответил он. — И, признаться, тоже не преуспел в освоении данного мастерства. Но я знаю один секрет: если смотреть не на всех сразу, а на кого-то одного, становится не так страшно.
Магдалена кивнула, приняв сказанное как совет, который пригодится:
— Тогда я буду смотреть на вас, если вы не возражаете. Хотя бы до следующего танца.
Игнац Станек снова поклонился, чуть глубже, чем требовалось, и отошёл, оставив юную панночку с её платком и этим маленьким обещанием: «я постараюсь помочь вам не потеряться».
А потом, уже стоя у дальней стены, он поймал себя на том, что никак не может выбросить из головы её слова. Он вспоминал не блеск зала, не важность гостей, не то, как на него поглядывали, будто решая, достоин ли он здесь находиться. Он вспоминал только этот её наклон головы — тот самый, детский, который вдруг всё ему объяснил. И впервые за вечер ему показалось, что он действительно здесь нужен. Не как переводчик, не как представитель канцелярии, а просто как человек. Человек, которого юная и искренняя пани Новицкая помнит добрым словом, считая его общество достаточно предпочтительным, чтобы искать глазами в толпе на балу.
