​Влага леща на лице красавчика

Городище наш славный называется Кольма, а прославлен он всего четырьмя вещами: сыроварней с самым прокисшим сыром на всю страну, колокольней без колокола (предприимчивый люд, ничего не попишешь), голубями, которых художник-алкоголик на площади научил облеплять туристов за пригоршню забродившего боярышника, и… красавчиками. Да-да, вы не ослышались. Красавчиками да ещё какими!

С десяток лет уже прошло с этой истории.

Сейчас тут не протолкнуться — везде, куда взгляд ни кинешь, красота неописуемая. А тогда только-только на вердикт магистрата трагическую повестку вынесли. Дескать, никто торговать с городищем не хочет, туристов нема, бабы печальные ходят и на мужиков не смотрят да псы воют больно меланхолично. Родилось решение под утро, когда третья бочка пива уже дно без стыда показала, а бургомистр вдруг рыгнул особо красноречиво.

Нужен городищу красавчик!

Дело пошло сразу, бургомистр даже опохмелиться не успел. Подпись важную да печать воском на указ поставили. Ну, и наняли первым делом Гошу Мышкина, молодого рыбака, дав ему псевдоним Адонис Златокудрый.

Дюжий был Гоша, как осадная башня, но нравом мягкий. Кожа оливковая, загорелая, водой и солью закалённая, со жгутами перекатывающихся под ней мышц. Лицом вышел той масти, от которой у булочниц плюшки подгорали, забытые в печи, стоило ему мелькнуть на улице. Кудрей, правда, златых никто у него отродясь не видал. Наоборот, чёрные как смоль волосы развевались на головушке. Пришлось ему подкрашивать их и завивать у цирюльника, ничего не поделаешь.

Трудился парниша славно. Получал жалованье серебром и выплачивал взносы в новообразованный профсоюз красавчиков исправно. Правда, и состоял по началу он как единственный работник. Статут у профсоюза был ещё забавный: «Красота есть товар скоропортящийся, хрупкий. Подлежит по сему ежедневному уходу, вощению, полировке и, буде потребуется, унавоживанию». Ну, Гоша и унавоживал регулярно.

Дело спорилось у него ладно по началу. Медную ванну он себе прикупил, где основные процедуры проводил и отмокал после работы. Думал даже жениться, правда, не ясно на ком, да и по контракту не положено было.

Но как всегда бывает, когда по жизни без кочек движешься, подвернётся на очередном повороте ухаб, который колесо из-под телеги выбьет.

Объявился в городище бравый молодец, которого тут же наняли вторым красавчиком. Говорили, что из города далёкого красоту свою приволок. Дали ему прозвище Нарцисс Бездонноокий. А по рождению Эдуардом Пупкиным он назывался, хотя кто этому поверит по такому-то профилю, который чуть ли не прошивал пространство насквозь, деля улицу на две половины — левую и правую. Шагал он так, что сапог в стонущую землю со всей одури впечатывал, погружаясь на целый сантиметр. Звук тот как сейчас помню, звонкий такой, оглушающий.

Бабы с трепетом смотрели на кривизну подбородка новичка. Некоторые булочницы теперь лотки с плюшками под ноги роняли, стоило ему мимо прошагать, хотя, может, это от того, что земля тряслась. Мужики, только-только привыкшие к Адонису Златокудрому, расступались и в спину молчаливые проклятия бросали, которые разбивались о Нарциссову харизму, как молодой горошек о стену.

Гоша наш держался в начале. Вставал на два часа раньше. Полировал себя, мазал скулы жиром гусиным, даже думал ухо проколоть и серёжку с камнем драгоценным вставить. Да только чихнул он от гусиного пуха и уронил серёжку в щель между булыжниками. Ползал потом по мостовой на карачках, ругаясь благим матом, да только вполголоса, чтобы образ не рушить. Так и не нашёл.

Шёл потом, опустив голову, мимо любимых булочниц, а те только о Нарциссе и судачили, даже не заметили его.

И пошёл Гоша тогда в магистрат.

Требовал урегулировать, убрать конкуренцию. Бургомистр, мужик практичный и по пузу, сразу видно, солидный, икнул разок, развёл руки в стороны и молвил, мучительно повторяя слова за советником:

— Голубчик мой… эээ… по циркуляру о работе красавчиком… красота… товар, так сказать, штучный. Правильно? — дождавшись кивка советника, бургомистр продолжил. — Так вот… Красоту, как сало, на всех не разделишь… А измерить её и того сложней. Поэтому и уволить… работника можно только по причине… эээ… полной профе… профессиональной непригодности. То бишь уродства. Коли хочешь взыскания какого… нужно проводить смотр красоты. Судья? Да, судья будет назначен. Независимый эксперт! Проверит обоих и вынесет решение. Но смотри… коль проиграешь, переведу тебя в деревню Гадюкино, чтоб у доярок настроение поднимал.

Неизвестно, как бы всё тут обернулось, да только случился при назначении казус. Новый писарь трое суток не спал, заполняя магистратские бумажки, и перепутал, записав судьёй бабу Евлампию вместо независимого эксперта, коим само собой быть должен был известный на всю округу художник со стаей дрессированных голубей-алкоголиков.

Баба же Евлампия работала кастеляншей в магистрате уже сорок лет и знала всех важных особ, что говорится, по шарканью ног, потому как считалась всеми подслеповатой. Говорили, что на расстоянии вытянутой руки черта не разберёт, даром, что пенсне на носу носит. Это уже потом выяснилось, что она, однако ж, прекрасно всё видела, а щурилась и про катаракты свои просто всем рассказывала для поддержания легенды, чтобы лишней работы не грузили. Тогда же решили, что раз не видит, то тем и лучше, значит, судить будет объективно.

Смотр назначили на субботу, на помосте центральной площади, где порой выступления скоморохи проводили да казни велись на потеху публике. Народу собралось, как говорится, яблоку негде упасть, голубю негде накласть, чтобы на голову не попасть. Баба Евлампия в судейском кресле, выуженном прямиком из магистратского зала, поправляла пенсне и причмокивала чай травяной из блюдца, втягивая жидкость сквозь щели в зубах, из которых от силы половина осталась. Писарь с заспанными глазами стоял рядом с ведомостью, чернильницей и держал перо в руке, как нож держат, готовые резать по живому.

Адонис, Гоша то бишь, вышел первым. Одетый в хитон лазурный, тесноватый в подмышках, в сандалиях намасленных, с намасленными же волосами, которые цирюльник уложил в причёску высокую, похожую на гнездо. Несло от него воском и потом, потому как нервничал и переживал, бедняга. Сам весь такой накаченный-перекаченный, мышцы под кожей бегают, а трясётся как лист. Но люди всё равно ахнули. Булочница одна сглотнула так, что на всю площадь слышно, другая же лоток уронила, пирожки под ноги рассыпав.

Писарь сделал запись: «Ах всеобщий, долгий, с обильными женскими стонами и стенаниями».

Баба Евлампия кончила чай пить. Отставила блюдце на столик. Прищурилась что есть силы и скрипучим голосом сказала:

— Ну-с, жду-с, показывай-рассказывай, что можешь, молодец. Только без фокусов. Терпеть их не могу. Да и не вижу ни черта.

Гоша замер на минуту-другую, задаваясь непостижимым вопросом, как демонстрировать красоту невидящему человеку. Решил начать с голоса. Прочитал неуклюжий сонет собственного сочинения задыхающимся молитвенным голосом, как если бы батюшка в церкви служение вёл при смерти.

Евлампия почесала подбородок и вынесла вердикт:

— Голос твой, паря, что бочага кисельная. Густой, но непонятный. У звонаря нашего красивше будет, тем более, если горло сначала промочит.

Писарь поставил в ведомости прочерк.

Гоша покрылся холодным потом. Шагнул отчаянно к судейскому креслу, схватил морщинистую руку бабки да прижал к своему животу, где перекатывалось восемь кубиков пресса. Ох, и настрадался же он жернова мельничные крутя, чтобы они так прорисовывались на коже, любому Аполлону на зависть.

Баба Евлампия долго, почти до неприличия, щупала живот, как бы придирчиво водя пальцами туда-сюда. Потом искоса оглядела и постучала кулаком несколько раз, проверяя крепкость. Ну и фыркнула носом:

— Стиральная доска. Сгодится панталоны мои стирать. У меня такая же была, пока о спину супруга покойного не разломала. Ничё особенного.

Писарь тут же ещё один прочерк поставил.

— На, вот, лицо моё пощупай, бабушка, — сказал Гоша, чуть ли не плача, и склонился вниз.

— Хм. Что ж оно склизкое такое, как у рыбины какой-то? — щурилась Евлампия пуще прежнего, пока мяла Гошины щёки.

— А это давний секрет наш семейный, как красоту лица сохранять, несмотря на возраст, — зашептал вдруг Гоша, понизив голос. — Коль меня выберешь, клянусь, расскажу всё как есть. Даже твои морщины, бабушка, можно выровнять. Станешь выглядеть на тридцать лет моложе!

В это время Нарцисс наблюдал за представлением, стоя в тени помоста и прихорашиваясь. Когда он сдул последнюю пылинку с плеча, его соперник наконец-то оставил старуху в покое.

— Теперь моя очередь! — прокричал Нарцисс и, запрыгнув на помост, пустился в молодецкий пляс, только пыль от топающих ног неслась во все стороны. Ох, как и красив был, как статен. Вся толпа наблюдала заворожённая, а потом откликнулась овациями.

Баба Евлампия на это всё чихнула и проворчала:

— Ох, и напылят же, все глаза будто песком наполняются.

Но кивнула всё равно, и писарь тут же крест поставил напротив имени Нарцисса.

Тот, нисколько не тушуясь на слова бабы Евлампии, запел. Завёл песню весёлую сначала, от которой люди повеселели и засмеялись. Потом спел грустную, от которой сердце печалью покрылось. И голос у него был ангельский. Даже бабу Евлампию так проняло, что слезу пустила.

Писарь ещё один крест напротив Нарцисса нарисовал.

Напоследок подошёл Нарцисс к судейскому креслу, уже уверенный в победе своей, взял шершавую ладонь Евлампии в руку.

— Ну, как тебе, бабуля? Слышишь, как люди рукоплещут? Готова сделать выбор?

Долго баба Евлампия перебирала пальцы молодецкие. На площади голоса тем временем стихли. Писарь навострил перо, готовый фиксировать результат.

Нарцисс сиял. Гоша зажмурился.

Затем Евлампия как-то сморщилась по-особенному, отчего морщины её стали глубже прежнего, а пенсне само по себе сдвинулось на кончик носа.

— Мозоль.

— Что? — не понял Нарцисс.

— Мозоль! — гаркнула на всю площадь Евлампия.

Площадь замерла. Люди повытягивали шеи, как те же голуби.

Нарцисс побледнел, что при его алебастровой коже было ой как нелегко.

— Какая… мозоль?

— Обыкновенная, — невозмутимо пояснила баба Евлампия и указала на его ладонь. — На среднем пальце. От пера. У меня хоть глаз и плох, а такие вещи я и с закрытыми глазами учую. Ты, милок, писаришка наш бывший магистратский, а не красавчик. Павлинье перо не по тебе будет, гусь лощёный. Уж не знаю, какую волшбу использовал, чтобы так нарядиться и выглядеть. Наверное, не зря гримуар по ночам читал. Да только не на того напал. От меня правды не скроешь. Знали, видели.

Площадь взорвалась криками и улюлюканьем. Булочницы все как один начали бросать в самозванца булочками и пирожками. Художник, попивая брагу с собутыльниками-голубями, наскоро рисовал картину красавчикого краха. Адонис, то бишь Гоша, выдохнул, плечи расслабил. Писарь сначала рот раскрыл, а потом как насупился в гневе, найдя, наконец-то, виновника своей трудной, в последнее время, жизни.

Эдуард Пупкин, он же Нарцисс Бездонноокий, отпрянул. Пудра с его лица осыпалась, обнажая красные пятна стыда. Убежал, продираясь сквозь толпу, только пятки сверкали.

— А ты, — сказала Евлампия, тыкая пальцем в Гошу, и подмигнула. — Ступай домой. Отмойся. Ты ж не гусь, чтобы жиром себя покрывать. Краса, она, паря, в чистоте. И в уме. Жду тебя завтра в гости, возле покоев бургомистра. А сейчас свободен. Победил.

В тот же день устроили праздник на площади. Чествовали Адониса, который давно уже дома с себя всю наведённую красоту смыл, оставив природную, да мозоли свои рыбацкие пемзой натирал.

С тех пор Гоша работал единственным красавчиком и стал у туристов основной достопримечательностью. Даже голуби не могли с ним тягаться.

И шло так до той самой поры, как баба Евлампия, похорошевший вид которой даже бургомистр заметил, когда шлёпнул по заднице, перепутав со служанкой молодой, не выдала Гошин секрет. Да-да, тот самый, со влагой леща, то бишь слизью рыбьей, которую Гоша на лицо мазал, чтоб красоты и гладкости придать.

В общем, с того времени и развелись в нашей славной Кольме красавчики да красавицы, но то уже совсем другая история…