Nobodies

Камера была тесной, промозглой, эхом отдавался каждый шаг. Шесть вдоль и четыре поперёк. Нары прикованы к бетонной стене, но можно было и не приковывать - вертухай не отводил красных озлобленных глаз и не дал бы ни присесть, ни прилечь. Сквозь металлическое решето у потолка просачивался бледный свет и бросал чёрно-белую клетку на пол. Хоть карандашом обводи и шахматные фигуры представляй. Да только шахмат Коля не любил, но и ничем другим занять себя не мог.

- Туманов, к стене! Руки за спину.

Послышался лязг ключей в замке. Затем заскрипели нары. С чего вдруг? - подумал Коля. Но головы без распоряжения не поворачивал.

- Присаживайтесь, - гонор вертухая неожиданно смягчился. Явно не к нему обращался, не к Коле.

Кого это к нему в одиночку подселили? Или у Хозяина от пьянства такая горячка, что он уже не понимает, кого куда сажать?

Надзиратель отрапортовал "Вольно!" и зашагал куда-то вдоль продола, стуча дубиной по решёткам. Коля обернулся.

Баба. Плотная, низенькая. Сидела на нарах и перебирала спицами. Из этих, что ли... наседок?

- Квочка я, - представилась баба, не поднимая глаз.

- И? - промычал Коля.

- Квочка, а не наседка. Другое это, - голос у Квочки был спокойный, будто с ребёнком говорила.

- И чё? - Коля затравлено бегал глазами: подвох какой искал. Нутром понимал, что не бывает так. Чтобы кого-то без надзора к нему привели. В одиночку.

Разное случалось за срок, пока небольшой. Разное нехорошее. Но от этого, в другой жизни обыденного, в здешних обстоятельствах становилось совсем не по себе.

- Чёкать жене своей будешь, - отрезала Квочка. И застучала спицами.

У Коли голова пошла кругом. С чего вдруг? И под сердцем нечто мягкое, липкое...

- Там... Тамара Михайловна?

- Вспомнил? - усмехнулась баба.

Нет, не вспомнил. Никакая это не Тамара Михайловна. Коля это быстро понял. И от этого понимания его чуть попустило.

Квочка смотрела косо. Седые волосы убраны в хвост, на плечах шерстяной платок. Руки бугрились жилами, а пальцы споро справлялись со спицами - пряла полотно с жёлтыми завитушками, уж больно похожими на...

- Товарищ сержант! - громко заговорил Коля, - у меня в камере посторонний!

Тишина казалась даже по-тюремному гнетущей. На зов осужденного не заскрипели ржавые петли, не застучали каблуки тяжёлых сапог.

- Товарищ сержант!

Квочка положила на нары пряжу. Платочек три на три с инициалами "Н.Т.", выполненными как будто неумелой детской рукой, пытающейся повторить буквы со школьной доски.

Так Коля свои вещи подписывал в детдоме. Н.Т. - Николай Туманов.

Как-то пацаны его нательник умыкнули, серый такой, и он полдня по пояс голый проходил. Тамара Михайловна тогда пошла по личным вещам, отыскала нательник в тумбе у Косого и вот точно так же на койку бросила, инициалами кверху.

Детдом Коля забыл давно, а тут вдруг вытащилось из самых дальних и укромных уголков памяти. Своих или…

- И заикнуться не смей, что никто тебе ничего хорошего в жизни не делал, - сказала Квочка если не голосом, то точной интонацией Тамары Михайловны.

Коля опустил глаза. Глубоко, сволочь, залезла!

- Блины-то помнишь, поганец? На масленицу вам, оборванцам напекла. Сам уплетал за обе щёки. Довольный какой был.

- Врёшь, су...а! - огрызнулся Коля, - за кого ты себя выдать пытаешься?

- Всё ты, Терехов, знаешь, - Квочка хитро улыбнулось.

Коля сжал кулаки до боли в костяшках. Хотя сам себе свою злость объяснить не мог. Но ощущал - будто в ране палкой ковырялись.

Он ведь о себе по-другому привык думать. Что родители бросили. Что не нужен он никому. Что в детдоме он только как забитая шавка был. И ни от кого добра за всю жизнь не видел.

- И не вспомнишь, как тебя из подвала вытаскивали, когда ты за каким-то чёртом туда полез, а проход завалило? И как твои пацаны тебя от дворовой шпаны отбивали? - Квочка глядела пристально, с прищуром, и будто в душу этими глазами проникала.

- А кто тебя отговаривал с бандитами связываться?

- ДА ЗАТКНИСЬ УЖЕ ТЫ! - вскипел Коля, замахнулся, да рука не послушалась, не ударила. Несмотря на последствия.

- Не так, скажи, было?

Послышался скрип в дальнем конце продола. И ничего.

Арестантская роба не грела, но Коля привык. А тут вдруг холодно как-то стало. Коля поёжился, принялся тереть плечи.

- Другое я помню. Как наотмашь за любой косяк били. Или одного в чулане на ночь запирали. Как головой в параше полоскали. Другого не было.

Квочка молчала. Полезла в карман широкого сарафана, достала прядь, продела в спицы и вновь принялась ими стучать.

- А знаешь, что с твоими пацанами потом стало? Кто-то спился (как тот же Лёша Косой), а кто-то семью устроил. Помнишь Сашку Дикого? Работает. Жена, двое мальчишек. Справился он. А ведь там же, где ты, рос.

- Сашку не трогай.

- Ха! Да не собиралась я его трогать. Так, в пример тебе ставлю.

Решётчатая дверь громко шлёпнулась об стену, зазвучали частые шаги и шуршание по бетонному полу. Ещё кого-то волокли. Судя по шуму - новоприбывшего в камеру сунули через пару пролётов.

И скоро опять стало тихо.

- Знаешь, Терехов, и ты бы мог устроиться, если бы сам себе злость не придумал и не принялся её в себе перемалывать.

Коля молчал, уставившись в сторону.

- А в кого ты превратился? Помню, ты котёнка подобрал, выхаживал. Его потом тётя Вера, повариха, домой забрала. Ты на неё так злился! И что с тобой стало? Вот скажи, в чём детишки те были виноваты, которых ты забрал?

Коля вдруг облегчённо выдохнул. Так вот это из-за чего! А он ведь в потустороннее поверить успел.

- Не узнаешь ты ничего у меня, - зло выпалил он.

- Нет, ты скажи! - не унималась Квочка, - дети-то причём? Меня сейчас твоё виденье интересует. Понять тебя хочу.

Квочка отложила спицы, поджала губы. А Коля глядел на неё словно свысока. И будто бы сам ростом вытянулся, вознося куда-то к потолку свой загадочные мысли. Дескать, он и не такое на допросах вытерпел, что ему нынче назидания какой-то вздорной бабы?

Квочка напряглась, Колин взгляд выдержала, а потом вздохнула.

- Ты как-то, ночью проснулся. Маленький совсем был. Заметался по коридору, маму звал. Я подумала было - истерика. С детьми бывает такое, особенно новенькими. А ты как меня увидел, ко мне и метнулся. Обнял, в сарафан носом зарылся. Сказал, Бабайка к тебе приходил. До трёх утра тебя утешала, Никита, а ты так и уснул у меня на руках. А теперь - смотри - сам Бабайкой стал. Ты вспомни, вспомни, как его испугался. А если бы меня рядом не было? Если бы тебя похитило это неведомое чудовище?

- Не было тебя там. Ты личину другого человека на себя натянуть пытаешься. Не выходит ничего.

- Помнишь, значит. И пускай, что я не Тамара Михайловна. Зато правду говорю. Сам уже это понял.

- Что понять я должен? - завопил Коля. - Что ты взялась чёрт знает откуда? Что умудрилась в самую душу залезть? И откуда знаешь то, что никто другой знать не может?

- Я как-нибудь потом тебе расскажу. Вкратце – дар у меня такой.

- Так если такая способная, взяла бы из моей головы чего хочешь.

- Не могу я без твоей воли! Беру то, что у тебя на поверхности лежит, да неосознанное, которое легко находится, - впервые повысила голос Квочка.

- И прям вот так много?

- Сам видишь. Душа - потёмки. И по твоей блуждаю, без света и компаса.

Замолчали оба. Но будто невидимая нить между ними протянулась, как паутинка. И дрожала, словно на ветру - вот-вот лопнет, скажи лишнего.

- Нет в тебе злости, Никита. Это точно могу сказать. Обида есть, которую, вижу, выместить пытаешься. А откажись от неё, вмиг другим станешь. Каким хочешь.

- ДА НИКЕМ НЕ ХОЧУ Я СТАТЬ! - надрывно завопил Коля, до хрипоты, - никто я, ноль! Моё место у параши! Но раз уж так выпало, пускай не я один буду такой, ещё кто на шкуре ощутит, поймёт. Глядишь, и не зря всё это со мной было!

Коля прислушался: не прибежит ли вертухай, размахивая дубинкой, угрожая. Но тут же сам себе ответил - не плевать ли теперь? Пусть хоть пальцы ломают, хоть рёбра. Считай, высказался.

Квочка глядела осуждающе. Как будто сама без слов ему оппонировала: всё ради этого?

- Матушка твоя спустя год после того, как тебя в детдом отдала, преставилась. Знала, долго не протянет. Да и отец не вытащил бы тебя, не обеспечил. Тоже понимал. Никто от тебя не отказывался. Сам себе придумал. А в этом другие дети точно не причём.

Коля привалился к стене камеры и глядел в потолок.

- А меня что ждёт?

- Суд. Всё по закону. Уже потом, по окончании срока, заново сможешь начать. Понятно, много лет потеряешь, зато окупишь.

- В там, - Коля кивнул в небу, - поймут?

- Себя пойми сперва. И прости. А Бог и так простит.

Коля бессильно сполз на пол. Квочка не отнимала от него взгляда. Пристально всматривалась в лицо, боясь лишний раз вздохнуть.

- Революции три. Заброшка со стороны площади, подвал. Ключи от помещения, где всех запер, в отверстии в стене. От входа семнадцать шагов на северо-запад. Там все трое.

- Ты воды и еды хоть детям оставил, или там спасать уже некого?

- Оставил. Там на месяц должно хватить.

- Спасибо, - Квочка хотела было признательно положить руку Коле на плечо, но отдёрнула руку. Хватит с него.

Коля глядел в потолок и не шевелился. По решётке постучали. Тюремщик возник как из ниоткуда и принялся отпирать камеру.

- Вас ждут, - отрезал он и злобно уставился на Колю, который блаженным взглядом смотрел куда-то ввысь.

Квочка послушно поднялась с нар и словно осунулась - немало сил украл разговор. Недалеко, за продолом, в служебке её ждала делегация. Квочка отрапортовала:

- Капитан Валентина Олеговна Чкалова. Всё выяснила. Справилась.

Старший коротко кивнул, потянулся к рации, скомандовал общий сбор и продиктовал адрес. Ответили, едва разборчиво сквозь шипящие помехи: "Есть! Рапорт в течение часа".

Подполковник Бондарь, крупный милицейский чиновник, коротко кивнул и похлопал Валентину Олеговну по плечу:

- Наконец увидел, как работает Квочка. Впечатляет. А если тебя майором назначат, Мвочкой будешь? - подполковник усмехнулся одними усами.

- За детей бы переживал. Сколько их ищут? Дней десять? - возмутилась Валентина сквозь усталость.

- Не переживай за них. Спасла. Осталось дело за малым. Поехали, домой тебя закинем.

Смеркалось. Темнело не так быстро, как в декабре, но и теплее не становилось, наоборот - ветер гнал застоявшуюся стужу вместе с белой крошкой. Квочка чувствовала, как устала. На сколько её ещё хватит, забираться в головы убийц, насильников, похитителей? Не ровен час, найдётся ведь и такой, кто в её мысли проникнет, и что тогда она сможет сделать?

Встречные машины тащились по колее. Загорались фонари. По рации что-то невнятно протрещало.

Колёса служебного авто вдруг резко затормозили, машину повело.

- В чём дело? – недоумевала капитан.

- Возвращаемся, - сержант, приставленный Квочке водителем, крепко сжимал руль и пытался развернуться.

У входа её уже ждал подполковник:

- На Революции три в подвале наркоманский притон. Туманов никогда там не бывал, ни один, ни с похищенными детьми.

- Но он же мне открылся... сам рассказал.

- И не мог соврать?

- За тридцать лет, сколько я с такими работаю, ни разу ещё во лжи не ошибалась.

- Поспешим.

Подполковника облепили ФСИНовцы и что-то ему негромко говорили, отчего Бондарь хмурил брови.

К камере прибыли всей "делегацией". Коля всё также сидел у стены и глядел наверх. Только глаза были стеклянными. Красной ниткой тянулась струйка из растянутых в полуулыбку губ.

Охранник бросился к Коле и вскоре констатировал:

- Язык себе откусил. Им же подавился.

Валентина схватилась за сердце, пошатнулась так, что подполковнику пришлось её поддержать.

- Ещё не всё. Покойный записку успел карандашом написать. Валентина Олеговна, вам.

Трясущимися пальцами она развернула смятую бумагу:

"У меня тоже есть дар, капитан Чкалова. Выдумывать, сочинять, врать. А ещё видеть всё глазами Никиты Терехова (Н.Т.), которого я выкрал из детского дома.

P'S: Удачи в поисках!"