Три неудачника, не считая ну очень хромой собачки

Корнелиусу хотелось провалиться под землю. К сожалению, земли рядом не имелось, а имелся каменный пол шестого этажа Магической Академии, провалившись под который, мальчик оказался бы в классе зельеварения, а там, несомненно, его поджидал бы еще больший какой-нибудь позор… Как, например, когда он сделал не зелье невидимости, а невидимое зелье, да еще и липкое, как клей, и вонючее, как пожилой енот Генуй, которого тайно подкармливает повариха (все об этом знают, но никто ничего не делает, потому что в любом учебном заведении повариху злить не стоит!..)

— Корнелиус! Чую, снова о енотах думаешь, — окрик профессора Гургани вернул мальчика в реальный мир, который сам по себе не так уж плох, но не тогда, когда тебе нужно перед всем классом призывать себе фамильяра, с которым ты, вроде как, должен будешь провести всю свою жизнь. Ну, конечно, если ты не призовешь какой-нибудь кричащий комок эктоплазмы, как получилось у Корнелиуса в прошлый раз. Ну или “разы”, если быть чуть-чуть более честными. О количестве разов лучше не задумываться, а то станет совсем грустно…

— Так, сосредоточься давай и выплывай из своих терр инкогнит, — профессор снова вытолкнула Корнелиуса в реальность, — если не сейчас, то потом — только после каникул…

Гургани отступила в сторону, недовольно звякнув ожерельями, кольцами, амулетами, оберегами и прочими фентишпульками. Мальчик вздохнул, попросил коленки трястись не очень сильно (коленки вежливо отклонили просьбу) и сосредоточился. Большая часть заклинаний требовали наличия у колдуна фамильяра, но иногда можно было обойтись просто каким-нибудь гигантским волшебным кристаллом, погребенным под древней школой магии, сетью сигилов и несколькими сильными заклинателями на территории… Корнелиус взглянул напоследок на аккуратненьких черных кошечек и на прелестных летучих мышек в руках своих одноклассников (испытывая при этом то ли стыд, то ли зависть, то ли какую-то даже злобу, а скорее — все вместе), зажмурился и начал читать заклинание… Магическая энергия потекла к сердцу, заставляя его биться чаще и чаще, нашла свой путь к рукам и пальцам, рванула неостановимым потоком…

Открывать глаза было страшновато: уж очень тихо стало вокруг. По крайней мере это значило, что какое бы чудище Корнелиус ни призвал, оно не визжало в агонии, гневе или ужасе. Конечно, был шанс, что оно будет осуждающе смотреть, как всегда получалось у мамы, и это даже хуже всяких визгов…

Подождав пару драматично-долгих мгновений, мальчик решил таки приоткрыть один глаз… Из центра пентаграммы на него очень несчастно смотрело нечто жалкое, маленькое и абсолютно несуразное. Зеленое мопсообразное (мопсобезобразное!) существо, покрытое склизкой кожей, с лапками, расставленными задом-наперёд и большими, огромными, безумно жалобными глазами. Сердце мальчика на мгновение остановилось и он начал мотать головой, высматривая в лицах одноклассников зарождающийся… Смех? Презрение?

Хуже всего было то, что они просто молчали. Кто-то даже и не смотрел на него, делая вид, что не заметил его позора. Наверняка обсуждают его… Tелепатически! Давятся смехом! Сын самого министра! Неудачник. Жалкая пародия на своих предков… Рука профессора опустилась на плечо:

— В следующий раз получится лучше. Если закрыть глаза на внешность, фокусный потенциал этого фамильяра в норме. Tы даже можешь оставить его себе, если хочешь…

— А если нет?.. — тихо произнес Корнелиус, коленки которого уже устали трястись, и, по ощущениям, превратились в ватные палочки (полностью ватные, без всякого там надежного стержня).

— Ну, его отправят какой-нибудь ведьме. Как гуманитарную помощь. Если повезет — они найдут резонанс… Всё-таки эту собач… Жаб… Существо создал ты. В нем — частичка тебя. И пусть оно выглядит необычно… Нельзя бояться смотреть в зеркало. Надеюсь, ты понимаешь. Так что, дашь этому фамильяру шанс?..

Корнелиус взглянул еще раз на свое несчастное творение, трясущееся на холодном полу Академии, посмотрел на одноклассников, прячущих презрительные смешки за масками равнодушия, вздохнул, опустился перед существом на колени и тихо сказал:

— Нет. Конечно, нет.

***

Клара направила посох на чудовище и процедила сквозь зубы:

— Тварь ночи, слуга темных сил, настал твой час отправиться в загробный мир… Заклинаю тебя!.. СГИНЬ!!!

Чудовище — сплетенное из корней и болотной грязи существо с огромным зубастым ртом — приготовилось к прыжку, басовито заревело, подняло угрожающе конечности… Девушка зловеще захохотала, посох её заиграл множеством красок, молнии побежали вверх по всей его длине, собираясь в яркий шар огня, который, вспыхнув, полетел в сторону монстра… И плюхнулся в мутную болотную воду, почти не оставив кругов на её поверхности. Монстр затормозил и остановился. Клара тоже остановилась, плюхнулась на подвернувшийся кстати пенек и стала рассматривать посох, пытаясь найти в нем какое-то несовершенство:

— Пожжи, пожжи, ну почти получилось же…

Монстр почесал голову, подошел и сел рядом:

— Грр… Тута гляр-рнь… Да не тута, а во тута… Не во тута, а во там-то…

— Да что тута, если там-то — ровно, а вот здеся…

— Здеся тебе не тута!

Спустя час бесплодных споров, Клара встала с пенька и забросила посох подальше в болото:— Наверное, дерево не то. Или форма. Или…

— Или фали… фами… Гр-р…

— Нет!

— Фамильягр-р-р тебе нужен, Клагр-р-ра.

— Да где я тебе его достану сейчас, — насупила брови ведьма, — я заявку заполнила уже полгода назад. Печати ставила… В городе! За каждую печать — десяток монет, на каждую монету — десяток сушеных крыс в деревне, на каждую крысу — по часу охоты. А до города ещё трое суток по рельсам. На каждые сутки — по какому-нибудь разбойнику. На каждого разбойника — по стреле в седалище. Тьфу! Сиди потом выковыривай, травки прикладывай… Что уж поделать, не повезло родиться… В болоте…

На самом деле, в болоте Клара не рождалась, а родилась в тазике в деревне Перевернутые Барашки (не путать с Повернутыми Барашками в тридцати километрах на восток, там творятся страшные вещи!). Сразу после тазика Клара оказалась в чьих-то руках — лица она не запомнила — потом был ветер и холод, темнота, наполненная кашлем, одиночество, наполненное крысиным топотом, тишина, наполненная хрустом крысиных косточек… Клара рано научилась выживать. Помимо воспоминаний о руках и кашлях в наследство ей досталась потрепанная книжка с заговорами и рецептами всяческих волшебных варев, несколько интересных амулетов (один из которых позволял разговаривать с волшебными существами) и развалюха на трёх ногах, равноудаленная от нескольких бедных деревень в такой степени, какая отрезала любую возможность вести социальную жизнь. Не то что бы Клара очень к ней стремилась…

— Да даже если вышлют мне какую-нибудь… Кису… Приедет она, увидит меня, дом этот, и что?.. Откинется с грусти. Сразу. Не сходя с поезда. Обратно в небытие. Бам!

Девушка посмотрела на свое отражение в мутной болотной воде. Волосы жидковаты, тощая, как палка, глазки маленькие, нос с горбинкой, ну — ведьма ведьмой. Хоть тут наследственность не подвела.

— Гр-р… — болотная монструоза попыталась погладить Клару по голове и чуть не запуталась руками-корнями в её прическе. — Пусть наг-р-рше болото выг-р-рлядит необгр-р-рычно… Ты тут выгр-р-росла… Оно — частигр-р-чка тебя… Думаешь, мигр-р-р не даст тебе шанс?

Клара взглянула ещё раз на свое несчастное жилище, качающееся на трех гнилых ногах над болотной жижей, посмотрела на железнодорожные пути, блистающие вдалеке под лунным светом, вздохнула, встала с пенька и тихо сказала:

— Нет. Конечно, нет.

***

Жабособачку звали Нюра. Вообще, жабособачку никак не звали до того, как её погрузили в поезд, а точнее — до того, как ей встретился почтальон Могилин, у которого Нюрой звали внучку. Наклонившись впервые над неудачливым фамильяром, старик почесал бороду и сказал:

— Вот когда леденец на ярмарке просит… Точно такие глазюки у нее. Это ж надо… Ыть… Откудова тебя такую вынули несчастную…

Нюра не знала, откуда её вынули, знала только, что там было тесно, грустно, и постоянно жгло какими-то неприятными чувствами. В новом прекрасном мире, где она оказалась, дышалось гораздо легче, было вполне себе просторно и жгло только солнцем, но жгло приятно. В поезде Нюра сразу заползла задом на кучу коробок, как на трон, и стала активно внимать всем краскам, звукам и ощущениям окружающего мира. Сначала немного тянуло где-то внутри необъяснимой тоской, особенно когда она смотрела на маленького заплаканного мальчика, бегущего за поездом по путям. Когда мальчик наконец споткнулся, упал и скрылся за чередой неумолимых поворотов, тоска ушла, и Нюра снова почувствовала себя хорошо.

По необъяснимой иронии судьбы, несмотря на внешний вид, несчастной она не была, а была вполне счастливой, потому что все проявления внешнего мира были потрясающе интересны. Например — листья на деревьях, проносящихся мимо. Каждый листочек — маленькая фабрика, тонкий зеленый парус, ловящий солнечные лучи и превращающий их в жизнь. А сколько форм! Сколько размеров! Жилки — как тропинки, как реки… Все первые сутки Нюра смотрела на листья, застыв на коробках в кататоническом восхищении. Могилин ходил вокруг, вздыхал, иногда дотрагивался до нюриновой макушки и бормотал:— Ну шо же ты такая грустная, мася, обнять тебя что ли…

Топтался на месте подолгу, но не обнимал. Уходил, бормоча что-то под нос про превратности Фортуны. Кем была Фортуна и что в ней было такого превратного, Нюра так и не поняла.

Все вторые сутки она думала о любви. Так как вокруг Нюры крутился один только почтальон, любить пришлось его. Не только любить: Могилин вызывал много разных чувств, особенно когда начинал пить вонючую гадость из черного бутыля и рассказывать о своей жизни — бесконечной череде неудач. Тогда Нюра поворачивалась к нему и молча кивала, а Могилин кивал в ответ, гладил её по склизкой макушке и приговаривал:

— Всё ты понимаешь, всё понимаешь, когда вот так — родился, пожил, а куда пожил, зачем пожил… Не сложилось. Рельсы одни вокруг, куда ни гляди, просто одни вот так — блестят, а другие под землей, а мы всё равно по ним ходим…

Нюра кивала, но ни в какие подземные рельсы не верила. Иногда не верила и в надземные, подумывая — из какой-то подростковой вредности — спрыгнуть с поезда куда-нибудь в болото и доказать Могилину, что судьба её если и не в её руках, то хотя бы в её ногах. Подумывала, но не прыгала. Старик всё-таки, да и ждёт её кто-то… Однажды она подошла к лежащему на куче коробок Могилину и проквакогавкала:

— А к кому ты меня везешь-то вообще, старче?

— Ты говоришь?! — подпрыгнул Могилин, и борода его распушилась, как лисий хвост (если бы лиса эта была очень старой).

— Ну, видимо, говорю. Раньше просто сказать было нечего, а потом ты со своими рельсами…

— Ой, я-то думал ты и не… В общем, сейчас, — Могилин стал рыться в коробках и достал, наконец, документ — исписанную мелким почерком бумажку с десятком печатей. — Так, Клара Ферлирер, ведьма, прописанная по адресу Болото, 1… Заявку заполняла давно… В Академии не училась…

— И что, думаешь, обрадуется она мне?

— Ну, ты не расстраивайся, дареному фамильяру, это, в зубу не смотрют. Ну, если зуба есть… А так ему вообще никуда не смотрют. Мало вас, а ведьм… Тоже мало. Но вас меньше. Пусть ты выглядишь необычно… Но это, ыть, ты. Думаешь, она не даст тебе шанс?

— Ещё чего, даст конечно... Знаешь, старче, если по рельсам ходить, можно все ноги переломать. По кустам, смотрю, тоже можно переломать, но если чередовать… Тоже можно переломать. По итогам размышлений могу сказать, что нужно думать, куда наступаешь. Вот тебе мудрость моя. Вези меня к своей ведьме, посмотрю на неё. А там — неважно. Рельса, по моему ограниченному опыту, нигде не кончается.

И они поехали дальше. Нюра, сев обратно на коробочный трон, думала про листочки, цветочки, загадочные фигуры, в которые складываются в воздухе болотные испарения, про маленьких мальчиков, несовершенных и израненных, но ищущих свой свет, про стариков, про ведьм, про сверкающий металл рельс… Рельс, которые идут куда угодно.