Два берега

Небо сыпало снегом и пеплом, заставляя рябить ещё сильнее и без того серо-белый пейзаж. Люди, нелюди – все вперемешку, словно упившиеся вусмерть на хмельном пиру. Если не всматриваться, то можно не заметить деталей вроде оторванных рук, отрубленных лап, сломанных и вывернутых костей.

Чьим-то глазам от такой картины делалось бы больно. Но он давно привык. И они привыкнут. Если только доживут до момента, когда слетающиеся на пир вороны, начнут склёвывать куски ещё тёплой плоти.
Росчерк лезвия сверкнул последним штрихом, подписью под чёрно-белым рисунком. Освобождённый дух ещё метался в теле, но хрустальный флакон уже ждал.
– У... У нас же б-был уго... уговор.
– Уговор не приговор.
– Какая же ты... м-мразь, К-к... румкач, – почти покойный Адмирал всё ещё плевался кровью и словами.
Ответом ему была широкая улыбка.
– Зато в душе я нежный и ласковый.
Пробка заткнула флакон, рука в перчатке накрыла пластинками уже не годных чипов помертвевший взгляд. Не то, чтоб его особо заботило, каким взойдёт на свой последний паром бывший правитель Правого берега, но... Ритуал есть ритуал.

—

Полутёмная пивная клубилась табачным дымом, теснилась множеством тел, спорила, пенилась всеми видами сивушных паров и смаковала подробности свежих новостей.
– Что теперь будет с Правым берегом? Собирать манатки или переждём?
– Серые так просто не сдадут сектор, посидят по подвалам неделю-другую и вновь попрут загребать под себя окраину.
– Попрут как же! Из столицы уже выслали нового «Адмирала». Будет нам всем новый строй, только успевай кланяться.
Крумкач в беседе не участвовал. Едкое местное пойло помогало смыть рябь с внутренней поверхности век, приглушить в памяти ненадолго.
А людские дрязги и их последствия давно перестали его заботить. Задача сборщика – наполнять флаконы. Чем тяжелее душа – тем весомее. Чем больше вес – тем ближе конец службы. Сказать, чтоб служба ему надоела? Пожалуй, нет. Но последнюю сотню лет усталость так и готовила присесть на плечи. Мир, хоть и обвесился снаружи неоном и пластиком, но внутри давно обветшал и не становился ни новее, ни интереснее.
Едва заметное касание он бы и не заметил, если б воришка не зашипел, обжёгшись о поверхность ещё горячего хрусталя. Надо же. Позарился на камушек. Неопытный что ль, или дурачок. Другой бы уже подсосался к ай-коду и вычистил инфокуб подчистую. А может... Нет, в инфополе всё чисто. Значит, не мыш, подосланный отвлечь внимание. И впрямь дурень.
Парнишка держался смело, даже чересчур смело для того, чей воротник петлей стянут на горле и вот-вот начнёт душить. Не из интереса, скорее машинально сканировал душу мальчишки. Надо же! Легче воздуха. Оборви – взмоет ввысь. Редкое нынче явление.
Крумкач чуть ослабил хватку. Пацанёнок чем-то напомнил ему самого себя. В те далёкие двадцатые, когда мир ехал с катушек, и надо было выбирать...
Не выпуская вора, другой рукой покачал флакон на цепочке.
– Зачем оно тебе?
– Глянулся.
– За углом не продашь.
– А я не на продажу.
Боится, но позиции не сдаёт – пацан нравился Крумкачу всё больше. Такого бы выходить, выучить... Флакон качнулся ещё раз, возвращая в реальность. Нет. Каждый должен сам сделать свой выбор.
Он опустил руки.
Тот только того и ждал – шаг назад и барная атмосфера всосала в себя юркое тело.
Воспоминания потянули за собой тоску по минулому, та уверенно присела на колени, обвила плечи, зашептала на ухо, горько и мучительно зло.
Крумкач осушил кружку и решительно поднялся, скидывая её, такую незваную, с колен. Извини, милая, на эту ночь у меня другие планы.

—

Огранённый кристалл покачивался на цепочке, бросая отблески на убогое жилище. Аскетизм не пугал Крумкача, не в эту эпоху было задумываться о цвете стен и излишнем убранстве.
Удобнее расположиться в потёртом кресле, сверить пароли... Как же быстро добрался прогресс и сюда, н-да. А раньше-то приходилось шаманить с бубнами, курениями и прочей дрянью. Теперь же достаточно ввести несложный код.
Скан зрачка, импульс прыгнул из чипа в нерв и обратно...
Миг – и комната исчезла.
Мгновение он летел в пустоте Вселенной, пока не рассыпался на атомы и снова не собрался в уже знакомом месте.

Лёд и холод Ада. А быть может, его преддверия, Крумкач давно не задавался этим вопросом. Пустота и темень. И стремительно остывающий, тающий в темноте хрусталик, из которого нечто вытягивает собранный урожай. Одну за другой.
Третья, четвертая... Дымные струйки вытягиваются из горлышка, словно в попытке обрести свободу, но тут же втягиваются невидимой ноздрёй.
Когда флакон оставался почти пуст, Крумкач сдвинул палец, перекрывая выход. Эту, останюю, он займёт до себя.
В последний раз. Последний – и больше ни-ни до самого конца службы.
Только один затяг – всё что ему сейчас нужно.
Один затяг – и расстаяли столетия, облезла седина с висков, сердце принялось качать кровь как угорелое. Закружилась голова, Крумкач упал на колени и встряхнулся как дикий пёс. Хотелось выть от восторга, бежать, драться, и не останавливаться пока усталость не догонит и не уложит на лопатки.

Он летел обратно, а вдогонку звучал тихий смех, но было всё равно. Придёт час – и он оборвёт этот поводок, у него хватит выдержки. А пока...
Правый берег, с тобой покончено.
Левый берег, встречай своего нового героя!

—

– Какая же ты скотина! Козёл! Ублюдок!
Слова летели ему вслед, пока Крумкач, неторопливо закуривая, спускался по лестнице.
– О, это только снаружи, ма шер, – Он остановился затоптать спичку и послать вверх по лестнице одну из своих лучших улыбок. – Ты же знаешь – в глубине души я нежный и ласковый.
И не обращая внимания на ответную брань, ушёл, унося с собой плату в виде... Нет, хрусталь на этот раз остался пустым. Но даже то, что его бывший наниматель мёртв, не отменяет того, что бордели Правого Берега по-прежнему исправно платят мзду за неприкосновенность. Благо, на ту сторону моста нищебродам вход заказан, а Крумкачу внезапно надоело быть нищебродом.

—

Мякоть апельсина растекалась по языку, приятно пощипывала нёбо, наслаждала. Надо же, он почти забыл что еда бывает такой... Табак по заоблачной стоимости тоже не чета дряному правобережному. И женщины... О, он определённо должен задержаться здесь на подольше. Да и души здесь повесомее будут. Вот только охрана у этих весомых...
Стукнула дверь за спиной, хрусталь в ладони запел в предвкушении. Крумкач улыбнулся, разворачиваясь – охрана у весомых донельзя беспечная – нельзя же так слепо доверять технике. Особенно, в век, когда не только люди могут забрести в гости...

И всё таки он недооценил Левый берег. Понимание, правда, пришло поздновато, когда мчался из пролёта в пролёт, едва успевая глушить камеры, а они, зараза, ещё и через инфополе следили. Вот гадство!
Почти полный хрусталик трепыхался на шее, но Крумкачу было не до него – свою бы душу вывести из-под прицела. Едва подумав об этом, едва не расхохотался – впервые за последние лет пятьдесят он ощутил нечто большее чем скуку. И без допинга! Да, пожалуй, оно того стоило.
Поворот в слепой проулок, пробраться под следящим лучом, выкупить и снять маячок сканера, две секунды на то, чтоб сменить личину в инфополе – и в заведение под броской вывеской «Поднебесный хаос» он вошёл почти приличным человеком.
Почти.
Потому что трёхголовые у входа тут же насторожились. Видимо, ай-код ещё фонил. Ай-яй-яй, Крумкач, отстаёшь от быстрого течения прогресса. Ещё немного – и дети начнут смеяться. Кстати, о детях: этот то что здесь делает?
Делая вид, что сморкается, Крумкач на ходу вычистил след бывшей личины из инфоблока, и занял место за барной стойкой. Аккурат неподалёку от столика, за которым чинно восседал знакомый воришка хрусталей в компании с гладко прилизанной барышней.
Н-да, барышня явно левобережная – одета неброско, но это только на первый взгляд. Такая явно бы заценила аутентичный кулончик из хрусталя. А вот пацан плохо вошёл в роль богача – и костюмчик с чужого плеча, явно краденный, и вилку держать не умеет, и... Ать! Да перестань ты, дурень, тереть салфеткой скатерть, ну выдашь же себя с головой!
Пока Крумкач потягивал весьма недурственное «Шато-чего-то-там» и размышлял, какими путями пробрался на Левый берег юный собиратель ценностей, как обстановка изменилась.
Нечисть у входа подобралась в поклоне, да так и застыла. Новые посетители, судя по боевому обвесу, явно не поесть зашли, тут даже Крумкач отставил бокал и попытался как можно незаметнее стечь в сторону кухни, но не успел. Правобережный воришка вскочил из-за стола, разом выдавая себя каков есть, заметался по залу, сшибая с колёс техноразносчиков. И, конечно, попал в прицел первым.
Когда грохот стих, Крумкач, хрустя обломками технарей и посуды, пригибаясь к полу, прячась в едком остаточном тумане, добрался до пацана. Лёгкие, давно уже нечеловеческие, позволяли не заходиться кашлем, фильтруя угарную вонь. Мальчишке повезло меньше. Прямо сказать – не повезло совсем.
Выволоча нескладное, поломанное в нескольких местах тело в кухонный коридор, Крумкач выглянул в зал и успокоенно кивнул: не по их души явились гости – те уже крутили пальцы большой компании и даже не считали нужным сканировать местность на предмет «обнаружить и добить». На миг в нём проснулся деловой интерес, – флакон бы нынче быстро наполнился доверху – но Крумкач тут же придушил его – не время, не сейчас! И вернулся к мальчишке.
Тот даже не шелохнулся, когда поднимал его на руки, тащил прочь, прятал куда-то за отходники.
Когда искал наощупь тонкую почти неосязаемую нить.
Когда ругался в отчаянии, сновал иглой и латал, как мог, сшивая видимое и невидимое – умеешь ломать, умей и строить, за столько лет на службе многому можно научиться.
Ничего, нелюдью тоже можно вполне себе существовать, уж он-то знает.
Спешил.
Но игла сама потянулась, поплавилась в руках, принимая знакомую форму.
Нет, стой! Не сейчас! Не время же, не время!
Он не успел перехватить нить – душа мальчишки утекла сквозь пальцы сигаретным дымком.
Лезвие дёрнулось, словно клинок сам не хотел оборачиваться против хозяина, но... Крумкач принял решение.
Он слишком долго бегал от смерти. Слишком задолжал сам себе. Сотню лет? Две? Пять? Сколько он ещё будет отступать от края, глотая обрывки чужих душ, обещая себе, что в этот раз, вот в этот самый последний раз – всё?
В этот раз всё.
– Не спи, парень! Эй, слышишь меня? Знаешь, в душе я всегда был... В общем, теперь она твоя. Надеюсь, ты сможешь распорядиться ею куда лучше. Ты... Да. Ты сможешь.
Треснул хрусталь под каблуком, рассыпаясь в пыль. А срезанный острым лезвием росток, повинуясь воле хозяина, пустил корни в новом, ещё совсем юном теле.