Горящая степь

Степь, покрытая сухим ковыльным ковром, тихо пела свою песню. Только слов в этой мелодии не было. Высушенная палящим солнцем земля уже не могла дать кров зверью. Слабейшие погибли, а те кто посильнее бежали, пытаясь найти приют в более прохладных местах.

Уже несколько часов блуждала Коьк-боьри в поисках пищи. Молоко, способное выкормить потомство, исчезло. И она металась по степи из конца в конец, чтобы найти хоть какое-то пропитание оставшимся в живых волчатам.
Хотелось выть от отчаяния. Лапы, касающиеся раскалённой земли, неимоверно жгло. Приходилось то и дело подниматься ввысь. Но в такую испепеляющую жару много не налетаешь.

— И почему Всевышний разгневался на наш народ? — Недоумевая волчица. — Чем прогневили мы Тенгри?

Коьк-боьри в очередной раз взмыла вверх и, став невидимой, замерла над ставкой хана. На кургане, расположенном прямо в сердце степи, стоял трон, покрытый шкурами и украшенный разноцветными лентами. За ним, как свидетельство силы и власти, был воткнут бунчук, увешенный конскими хвостами. У подножия возвышался высокий столб с вырезанными на нем символами богов.
На троне расположился здоровенный мужчина. Закованная в кожаные доспехи грузная фигура правителя, была настолько мощная, что казалось, под его телом престол развалится, как соломенный стул. Хмурое лицо уродовал страшный шрам, пересекающий щеку. Ладонь сжимала рукоять воткнутого в землю двурукого меча. Огромное оружие в его руках смотрелось тростинкой. Он пристально оглядывал лагерь, окружавший холм. Раскосые глаза, налитые чернотой, внимательно рассматривали копошившихся возле войлочных домов людей. Серо–черные юрты полукольцом охватывали курган. Под большими котлами с водой повсюду полыхали костры.
Вдалеке поднимался столб пыли, медленно, но неотвратимо двигающийся к становищу. Наконец показалась колонна пленников, подгоняемая вооруженными всадниками. Небольшой отряд отделился и помчался к подножию холма. Один из наездников волок на аркане полуголого окровавленного человека.
Всадник спешился, схватил своего пленника за длинные сбившиеся в колтуны волосы и резким движением бросил его к ногам вождя.

— Вот, хан, прими в дар врага твоего Каратая, — воин, поставив ногу на голову пленника, заставил того уткнуться лицом в землю. — Не хотел повиноваться слову великому. Так мы сделали, как ты велел. Разорили кочевье, а самого непокорного и людишек его к тебе на суд привели.

— Поставь на колени, — глаза хана Касбулата превратились в щелки. — Я хочу видеть лицо этого шакала.

Витязь сильным рывком поднял с земли Каратая, заставляя того принять коленопреклонённую позу. Но пленник, несмотря на то, что почти не мог двигаться, всё же попытался вывернуться, чтобы остаться на ногах. Обрушив на него удары плетью, воин все-таки заставил встать на колени.
Касбулат сильнее сжал рукоять своего меча и, больше ничем не показав своего гнева, заговорил:

— Я приказал тебе явиться и привести всех своих людей под мою руку. Ты почему не услышал моего зова? Ну что ж… Вини теперь себя во всем, что происходит. На столб его. Принести кизяк и траву. Но пока не сжигать. Пусть сначала увидит, что я сделаю с его народом. В степи должен быть только один хозяин. И этот хозяин — я.

— Кто решил, что именно ты должен стать ханом над ханами? — прошипел Каратай и плотнее сжал зубы, но продолжал глядеть на бывшего друга. — Круг отринул тебя. Все решили, что ты слишком жесток и напыщен, как шайтан. А сейчас ты  сам подтверждаешь это, разорив несколько стойбищ, убивая меня, твоего побратима и мой род.

— Только сейчас вспомнил о том, как мы перед нашим учителем на оружии кровью поклялись защищать и поддерживать друг друга во всём? А на совете старейшин даже не сказал своё слово в мою защиту. Ты предал меня. И когда я звал прийти ко мне, помочь, ты отринул мой клич. Поэтому я не оставлю в живых ни одного твоего родича, — на смуглом лице Касбулата невозможно было различить ни одной эмоции, его голос звучал ровно. Но от этого становилось ещё страшней. — Такие, как ты, недостойны топтать степь своими ыдырыками.

— Звал, да не для защиты своих юрт, — приглушенный голос Каратая так и сочился ненавистью. — Ты кинул клич для того, чтобы напасть на становища Болата. А это было неправильно. Он ничего тебе не сделал, не принес в твой дом горе и боль. Ты потопил его земли в крови, убив всех мужчин, стариков и мальчиков, достигших в росте оглобли. Угнал в полон жен и детей. Ты недостоин быть ханом над ханами. Не я первый нарушил клятву. Просто не хотел принимать участие в той бойне, что затеяли твои воины.

Коьк-Боьри хотела задержаться, посмотреть, чем всё закончится. Но потом понеслась по небу, набирая высоту, справедливо рассудив, что люди сами разберутся. Хан Касбулат хоть и переходит границы дозволенного богами в последнее время, но прав в своем стремлении стать единственным ханом над всеми народами. А ей надо срочно найти еду для своих волчат, что лежат сейчас в логове и скулят от голода. Она, прежде всего мать, а потом уже покровительница разумных созданий.
И не видела крылатая волчица, как степь буквально утопили в крови люди хана Касбулата. Сначала бросив в котлы с кипящей водой малых детей, они наслаждались тем, что расстреливали из луков стариков, кинувшихся на защиту внуков. Насиловали и издевались над женщинами и девочками. Молодых парней, привязав за ноги к скакунам, разрывали надвое. А тех мужчин, что еще остались в живых, медленно убивали, сначала оскопив их, потом вырезав из спины ремни и отрубив руки и ноги. Полуживые тела бросали в яму со змеями.  

Стон шел по всей земле. Казалось, это не люди кричат от боли, эта сама степь вопит о помощи. Но род Касбулата оставался глухим к мольбам жертв. Всё, что происходило, только вызывало у них веселье и смех. Не видела волчица и как умирающий хан Каратай сначала пытался остановить Касбулата, призывая в свидетели богов, а потом закричал так, что даже Тенгри в своих чертогах не мог не услышать его:

— Будь ты проклят, Касбулат. Никогда не быть тебе ханом над степью! Никогда ты не увидишь своих детей и внуков, — тело Каратая выгнулось дугой, удерживаемое на столбе пеньковыми веревками. — Солнце, возьми мою кровь, всю до капли. Кровь сына Тенгри. Я не прошу защитить тех, кого уже не спасешь. Я требую возмездия. Покарай человека, нарушившего братскую клятву и превратившего свой народ в палачей. Убей тех, кто пошёл против законов степи и напоил её кровью невинных.

В тот же миг с безоблачного неба в кизяк, накиданный под столбом, ударила молния. Вверх взмыло огромное пламя, скрыв в своих сполохах привязанного хана. И только крик, полный ярости и боли, пронесся над степью. В тот же миг на глазах изумленных людей пламя разделилось на восемь языков, превратившихся в огненных воинов. И пошли эти богатыри в разные стороны как огненный смерч, сжигая всё на своем пути.
И небо не защитило находящихся в степи людей, тех кто был ей дороже всего на свете. Стонала и выла на всю округу земля, превращаясь под ногами солнечных витязей в пепел. В одно мгновение испарялись реки и озера, обмелевшие за последние месяцы.
Как громом поразило Коьк-Боьри в полете. Сердце матери практически закричало о беде, постигшей её волчат. И развернулась крылатая волчица в сторону дома, но огненная стена не дала пронестись ей над тем местом, которое вырастило её и вскормило. До самого солнца стояло зарево, сливаясь с дневным светилом в единое целое. И раздался дикий вой матери, потерявшей своих детей. Лишь в последний момент священного боя выхватила волчица из огня искалеченного мальчика. Видно подарили ему боги жизнь за то, что оставался невинный телом и душой. Не участвовал он в кровавой расправе, что учинили его соплеменники над соседним народом. Коьк-Боьри понимала, что и её наказали боги. Недостойно выполнила она своё призвание перед людьми, поставив долг матери выше долга перед своим народом. Не смогла объяснить тем, кому покровительствовала, что беззаконие и бесчестность — это дорога в тамаг, ад.

Из последних сил улетала Коьк-Боьри, чтобы спасти, спрятать обезумевшего от горя и боли мальчишку. Волчица, потерявшая своих щенков, отдала всю свою любовь и нежность человеческому детёнышу. Два одиночества, прошедшие сквозь пепел и боль потери, нашли друг друга. И поняла волчица, что боги недаром послали ей этого мальчика. Его не только надо вырастить, ещё и проследить за тем, дабы род не прервался. И постояв у края нижнего мира, чтобы на веки вечные запомнил он, как умеют карать боги за ярость, несправедливость и жестокость. И в центре степи, укрытая лунным светом, в любви возрождалась кровь погибшего рода. Росла сила, способная излечить сердце. Шрамами горя покрылась душа, превращаясь в память. И увидело однажды свирепое солнце, что не умер народ, проклятый им. Как исполины стояли степные воины. И взяло солнце назад свой гнев, дав времени возможность вырастить новое крылатое племя, оберегаемое Небесной волчицей.