Глазированные сырки против секса оборотней

Нервные, бледно-зелёные лица у мониторов — быть беде. Пелена равнодушия развеяна. Глазированные сырки выпадают из губ и шлёпаются на ламинат, где их флегматично обнюхивают коты. Потребитель экранного контента — высшее звено эволюции млекопитающих — задет за живое. Он коллективно кивает, как Серёжа из песни Высоцкого, но ни черта не понимает.

Эпатаж — этот коварный яд литературы — в который раз нарушает анабиоз читателя. Проникает в самое нутро инфантилизма. Отравляет сладкую идиллию. Допустимо ли это?

В верованиях христианских мистиков сердце считалось центральным духовным органом — «седалищем сил, отправлений, движений, желаний, чувствований и мыслей человека». Времена изменились. Сердце стало крупной клизмой для перекачки крови. Жечь его глаголом не рекомендуют врачи.

Центральный орган «отправлений» переместился куда-то в область кишечника. Духовное удовольствие приблизилось по механизму воздействия к гастрономическому: происходит химическая реакция, сродни пищеварению. Соответственно, литература ныне похожа тирамису — сладкая, воздушная, легкоусвояемая.

Апеллировать к интеллекту — также бесполезно. Любой акт мышления сжигает глюкозу, а это, как доказал Канеман, вызывает болезненные ощущения у испытуемого. Писателю остаётся лишь один сомнительный приём — эпатаж. Это затрагивает если не вялые чувства читателя, то некоторые скрытые болячки — общественные мозоли, возникшие от попыток натянуть метафорический кирзовый сапог на свободу самовыражения.

Но такие прецеденты вызывают бурю протеста.

«Нета! Таким низя, однако! Запрета, однако!», — кричит бдительная смотрительница.

Эпатаж — это низость? Вряд ли. Не будем забывать, что пенициллин происходит из плесени. Там, где обыватель видит вред и погибель, человек мыслящий способен выделить микродозу целебного вещества. Для настоящего таланта в литературе не существует ядовитых тем и материй — всё зависит от мастерства, чувства меры и провидения. Отрава, взятая в нужной пропорции, становится лекарством.

Литература была, есть и остаётся остросоциальным феноменом. Волновой пси-функцией коллективного сознания — или, если угодно, общественной нейронной сети. Кто этого не чувствует на уровне кончиков пальцев, тот обречён идти лесом, сливая тёплую водичку банальности в буераки забвения.

Социальное — это не глазированный сырок. Это — пахучий, малоприятный биоматериал.

Перефразируя Родена: берём вилы, надеваем респиратор и начинаем разгребать всё лишнее. Строго выдерживая благоприятную температуру аммонификации. Работу с мрамором оставим грекам.

Наш сегодняшний объект исследования — продукт сложный и красивый. Ударная доза высокой органической химии. Приурочено к 17 марта, дню Святого Патрика. Получите и распишитесь.

Подозреваю, что массовый читатель переварит это с трудом. Хотя герои словно сбежали с детского утренника, произведение плохо адаптировано к среднему уровню — градус инфантилизма занижен. Возникающие при чтении идейные вектора встают неудобно — перпендикулярно извилинам.

На сцене — два одиночества: одноглазый гастарбайтер и одетая в синтетический костюм лисы представительница субкультуры, название которой лучше не пытаться воспроизвести вслух. Он страдает комплексом русского мачо-патриота. Она — ожирением и завихрением мозгов на почве леволиберальной повестки («транснациональное мульти-народное просачивание кросс-культур»).

Декорации рассказа — фасады столицы. Те самые, где местами «...осыпается краска. Много-много слоёв. Под ними — ржавчина».

Оба героя скрывают свою мерзкую суть коварных оборотней — всё как положено в сказке. Подтягивается залипательная мифология: пожалуйте вам — обслюнявленный как чупа-чупс «магреал». Не потому ли сегодня так много развелось магического, что люди слишком часто ощущают себя чужеродными зверушками в политическом зоопарке?

Впрочем, магическое в рассказе — лишь обертка, внутри — не слюнявый чупа-чупс, а реал. Живой, плотный, пахнущий страхом, виной, обидой и гормонами.

Ох, какие темы тут затрагиваются! Можно ли вообще такое вслух произносить? Конечно, не будем. Обойдёмся зловещим шёпотом. Ха! Люди в образе животных. Ха! Национальный вопрос. И — прости, читатель, — кое-что гораздо страшнее… гендерные хухры-мухры.

В развязке — любовная сцена, способная поколебать фундамент культурных традиций. Ведь традиционная мораль часто толерантнее к насилию и уничтожению, чем к телесности и сексу. А когда сексуальность преподносится в форме, связанной с нечеловеческими сущностями, это усиливает эффект ужаса и отвращения. Анатомия страсти в данном случае задает звонкую оплеуху устоявшимся нормам.

Пожалуй, самое время привести цитату. Для тех, кому уже поплохело.

«У каждого из нас свои собственные «красные тряпки». И разные методы борьбы с приступами гнева… на всякий случай я представляю, как играю на балалайке «Валенки». И меня отпускает…»

На самом деле — текст о ценностях. Например, о ценности запретов. Или, скажем, о ценности насиловать культурные символы, вертеть по беспределу избушкой на курьих ножках — задом и передом, пока от резких выкрутасов не сорвет соломенную крышу.

Понятно, что читатель гарантировано придет в точку кипения. Далее всё зависит от трактовки заповеди: «Возлюби ближнего своего…» А если ближний — он того… сильно отличается от ожидаемого образа? Всех возлюбить? Может, поступить проще — всех заклеймить? Это достойная дилемма современности, ответ на которую предопределен ходом истории.

На идейном уровне повествование изящно балансирует на краю пропасти. Если две тысячи лет назад считалось чудом превращение воды в вино, то теперь — превращение межкультурной ненависти в человеческие отношения.

Однако сцены — это вопиющая вакханалия.

И вот тут нас мучает закономерный вопрос: не противоречит ли сие искусство дальнейшим видам отечества?

Например, не снизятся ли темпы производства в авиастроении? Не упадут ли ниже нормы удои в секторе фермерского скотоводства? Не пошатнулся ли устои?

Вы знаете, очень может быть…

«Как по мне, надо оставить только пасху с майскими праздниками. И харэ праздновать», — говорит герой от имени свой мачо-патриотической сущности.

Что тут добавить? По аналогии — в культуре следует оставить только оперу Мусоргского «Борис Годунов». И харэ ржать. Хотя, если подумать, «Бориса Годунова» тоже надо прошерстить на предмет отклонений…

Но раз уж пока ещё дозволено улыбаться — давайте улыбнёмся. Хотя бы половинкой рта, обращённой к стене. Давайте продолжим копаться в сути, искать смыслы в этой вакханалии.

В кои-то веки мы не летим к далёким Альфа-Центаврам, а интересуемся конкретной личностью — пусть и вывернутой наизнанку. Проблемы человека, внутренний кризис, одиночество.

Тема произведения — вопрос нормальности. Желание героя не только вырулить в окружающей действительности, не только выжить, не повредившись умом, но и обрести достойную идентичность, самоуважение. В условиях, когда с моралью и здравым смыслом поступают как с мячом на стадионе — отфутболивают на трибуны, закручивая ударом ноги.

Герои рассказа не вписываются в рамки, это изгои с претензией попасть в культурный тренд. Возможно, именно поэтому они трогательные и живые.

«Что если общество вокруг на самом деле нормальное? Вдруг это я создаю диффузию? Неужели это я здесь вонючий пук?» — вопрошает оборотень в удивлении.

Изгоям у нас не место. Да что там — любому отклонению от усреднённого не поздоровится. Таких мы клеймим — громко, коллективно. За исключением должностных лиц, разумеется. Это — старая-старая, совершенно не добрая, но до боли родная сказка. Архетип сознания.

«Порой мне кажется, что провести жизнь в дурке под транками — не самый отстойный вариант», — говорит героиня в приступе отчаяния.

Самое страшное в этой сказке — когда один изгой отвергает другого. Едкой сатирой звучит диалог двух нелепых существ, запертых в тесном кузове «Газели». Оба с малых лет прочувствовали на себе колючее «милосердие» социума. Оба знают, каково это — быть чужим. Но каждый спешит пнуть того, кто принадлежит иной группе меньшинств. Каждый с гордостью демонстрирует карикатурные остатки своей «нормальности».

И всё же — в финале побеждает любовь. Вдобавок — скромное обаяние превосходного литературного стиля.

Но какое дело до этих нюансов читателю в анабиозе? Уж он-то уверен: морковка слаще ананаса. Он на сто процентов нормален. С ним всё в порядке — пока его признают нормальным. Пока он молод, здоров, политически благонадёжен и готов к сотрудничеству.

Никто не ждет ситуации, когда общество вдруг лицемерно отворачивается от тебя. Зато каждый готов наброситься на тех, кого заклеймили. Зачем, в самом деле, рассуждать о дезинфицирующих свойствах бани, если вшивых у нас официально нет?

Риторический вопрос.

Возвращаясь к эпатажу, самую сочную наготу которого мы, разумеется, стыдливо обошли стороной (желающие прочтут сами), задумаемся о целях и средствах. Стоит ли такая грязная игра свеч? Не проснётся ли в читательской массе демон морализаторства? Тот, что задушит любую попытку связать с этим кощунственным текстом какие-то идеи. Какие уж тут идеи, если в «Газели» звери делают то, на что в русском языке слов не хватает?

Такой риск, конечно, есть. Пожалуй, стоит написать отдельное эссе с перечнем шедевров русской литературы, о которых современники когда-то кричали то же самое. Кричали до хрипоты. Потом — с восхищением тиражировали. А спустя время — снова проклинали.

Всегда остаётся надежда: кто-нибудь упрямый доберётся до сути. Прочтёт — и вдруг, с горькой улыбкой, задумается. Там, глядишь, драгоценные миллиграммы пенициллина начнут свою работу. Может быть, проснётся голос того самого забытого органа, что христианские мистики считали «седалищем» духовного размышления.

Тогда мы скажем, что тикает магический механизм художественной литературы.