Трусы

На бизань-штаге развевалось бельё: полотенца, простыни, тельняшки и, как центр композиции, трусы. Трусы эти необъятных размеров принадлежали коку Эриху: радикально жёлтые, с растянутой резинкой. Бьющим в глаза цветом они отпугивали даже ничего не боящихся чаек. Рядом тщетно пыталась перетянуть на себя часть внимания щеголеватая матросская ветровка Мартина, но всем было понятно, что шансов у неё не было никаких.

Команда предвкушала досрочное завершение контракта: пассажир, эксцентричный миллионер Айзек Стагман, пожелавший было вкусить «настоящей морской жизни на настоящем паруснике», торопился сойти на берег. Всё равно какой берег, лишь бы побыстрее: два дня назад он на спор с Эрихом лично приготовил суп-чаудер. И не только приготовил, но и съел его. С тех пор стал недоступен для новых впечатлений и гастрономических дискуссий: жесточайший понос явился неоспоримым аргументом завершения плавания. А поскольку оплата за весь срок была получена заранее, капитана Корнелиуса такой исход более чем устраивал.

Маленькая команда «Феи» собралась на юте, предвкушая скорое завершение плавания.

– Первым делом, – мечтательно вздыхал боцман Гиф, поглядывая в небо, – я собираюсь зайти в кабак и выпить вот столько, – он показал пальцами промежуток, который не влез бы ни в один бокал, даже если взять два.

– А я собираюсь первым делом, – тут же откликнулся Мартин, – попросить у них вилку. Если дадут – значит, здесь есть культура.

Капитан рассматривал карту. Очертания бухты напоминали зуб акулы, намертво впившийся в материк, зато вдоль набережной красовались сплошные обещания блаженства: таверны, магазины и прочие сомнительные заведения, столь дорогие сердцу моряка, две недели не видевшего суши. Опытность прежнего владельца, оставившего подробные комментарии, вызывала невольное уважение.

Эрих – толстый, как и положено уважающему себя коку – философски молчал. Его тщательно выбритая физиономия была чиста, как грешник после исповеди. Он знал: когда на судне затевается нечто авральное – это либо к празднику, либо к беде. Он надеялся – к празднику.

Весёлый Мартин, предвкушая предстоящие удовольствия, подмигнул ему:

– Эль, а почему у тебя все трусы жёлтые? Это, чтобы в случае чего, незаметно было?

Невозмутимый Эрих снизошёл до объяснения:

– У китайцев жёлтый цвет символизирует благородство, величие, процветание и счастье. А к мнению народа, составляющего четверть населения земли, следует прислушиваться. Жёлтый – лучший цвет: не видно ни пятен, ни оплошностей. Поэтому – да, это практично.

– Тогда заднюю часть нужно сделать коричневой, – блеснул зубами матрос. – Наш пассажир не даст соврать!

– Ну и сделай, я разрешаю, – милостиво кивнул кок. – Тебе как раз под цвет глаз. Женщины оценят.

– Да нет же, я тебе советую! Это, друг мой, называется забота. Я надеялся, ты оценишь!

– А я, когда в следующий раз буду готовить рыбу фугу, с твоей порцией немножко ошибусь, – пообещал Эрих, вытирая руки тряпкой, подозрительно похожей на такие же трусы в прошлом. – И мы проверим твой совет на практике. Согласен?

Мартин хмыкнул, как хмыкают те, кто предпочёл бы замять тему.

Тем временем трусы под влиянием ветра заняли активную жизненную позицию, словно старались что-то сообщить миру. Мир, впрочем, обращать на них внимание не собирался. Ему и так было неплохо. Берег приближался, океан блестел, лёгкий бриз овевал разгорячённые лица. В мире царили гармония и безмятежность. Из гальюна навстречу гармонии вышел Айзек Стагман, но, передумав, тут же вернулся обратно.

Портовые сооружения тянулись полосой вдоль берега. Они выглядели так, будто их однажды начали было строить, да так и бросили. На веранде таверны уже простым глазом можно было разглядеть группу негров – сонных и ленивых, как ветер в сезон штилей. Кто курил, кто чесал босые пятки, кто спал с раскрытым ртом. Военный корабль, пришвартованный у дальнего мола, казался не столько боевым, сколько музейным экспонатом.

Гавань полудремала. И всё же порядок был: государственный флаг торчал с колониальной прямотой, а на холме, чётко в центре перспективы, млела на солнце береговая батарея – четыре пушечных дула, устремлённые в море с печальной дисциплиной. Никакого движения там заметно не было. Всё было спокойно, вяло, неподвижно.

– М-да, – изрёк Гиф, глядя на пристань. – Чуть-чуть цивилизации добавить бы не помешало. А так… Как если бы дикарь надел галстук, но оставил кость в носу.

Военный корабль у мола вдруг задымил – не энергично, но убедительно. На верхней палубе показалась фигура. Белый китель, фуражка, бинокль.

– Знак внимания, – пробормотал Корнелиус. – В смысле недоверия.

Фигура с биноклем долго рассматривала их. Потом обернулась и сделала жест – короткий, резкий. В ответ из недр корабля раздался глухой гудок, будто простонала сама его железная утроба.

На набережной произошло движение. Кто-то в пробковом шлеме вышел из тени, покрутил головой, что-то скомандовал. Из бараков высыпали местные. Лица тёмные, подвижные, настороженные. Они не бежали, не махали руками – просто стояли. Но в их позах было напряжение.

– Что-то не похоже на добрый приём, – заметил Гиф, глядя из-под руки на расчехляющиеся дула батареи.

Издалека донёсся голос. Жестяной рупор, бас с хрипотцой и не совсем правильным британским произношением:

– Судно "Фея", вы предъявили последовательность флагов, означающих чумной карантин. Подход к берегу запрещён. Ожидайте.

– Они что, принимают нас за прокажённых?! – возмутился капитан. – Чего они хотят?

Словно в ответ, береговая батарея слегка повернула стволы, не грозя, но напоминая о себе.

На палубе вновь показался Стагман, недовольно ворча.

– Я заплатил за право сойти на сушу, – прохрипел он. – И я сойду!

На берегу взвились флаги: «подтвердите чуму на борту».

– Эль, – бросил Корнелиус коку, – ты уверен, что жёлтый – это слава и процветание? Потому что береговая охрана считает – это чума. Так они передают. И, чёрт возьми, они правы насчёт жёлтого цвета!

Кок философски пожал плечами:

– У каждого цвета свой оттенок страха.

– Теперь бы выпить, а не вот это всё... – страдальчески вздохнул Гиф, оглядывая берег. – А мы, капитан, вместо этого затеваем интернациональный скандал. Может, не надо?

– А кто развесил свои тряпки в соответствии с международным семафором?! – возмутился Корнелиус. – Вычту из жалованья, так и знайте! Убрать немедленно!

– Ну, если они не способны отличить флаг от одежды, – развёл руками кок, – то это их проблема, а не наша!

– Господин Эрих, – обернулся к нему Стагман, выдавливая жалкую улыбку и пытаясь шутить, – заявляю официально: если именно ваши трусы восприняты как сигнал бедствия, то я подам ходатайство в конгресс о назначении вас министром недоразумений.

– Не хватало нам, – рявкнул Корнелиус, – по твоей милости нарваться на карантин!.. Живо снимай своё чёртово исподнее! Иначе команда сожрёт тебя вместо ужина, и я буду первым, кто посыплет твою тушку специями!

– Тогда я попрошу у местных властей политического убежища, – невозмутимо парировал кок. – И судно потеряет штатную единицу. А теперь, капитан, подчиняясь необоснованному и беспрецедентному давлению, я удаляюсь. Но остаюсь при своём мнении.

– Выполняй, холера тебе в пасть!

Над бухтой повисла тишина, будто даже ветер предпочёл выскользнуть в открытое море. На бизань-штаге бельё задрожало в недоумении и поползло вниз.

– Они не отвечают, – сказал Гиф, прищурившись.

Капитан Корнелиус посмотрел на берег и подвигал бровями.

– Эль, приготовь-ка нам чаю, – крикнул он совершенно другим тоном. – Как ты умеешь, с кусочками лимона. Пусть в этом абсурде будет хоть что-то, что мы контролируем.

Кок кивнул и исчез в камбузе. Мартин уселся на бочку, вздыхая, как вздыхают дети, не понимающие, почему им нельзя пойти гулять.

– Всё это как-то неправильно, – пожаловался он.

Наконец, с берега передали: «ждите инспекцию».

Через полчаса, когда недоразумение разрешилось и все формальности были соблюдены, Эрих вполголоса заметил Мартину:

– Видишь ли, салага, цвет – это искусство. Непонятое, но влиятельное. Китайцы называют его фэн-шуй. Или как-то ещё, не помню.

В этот момент миллионер Айзек Стагман вновь вышел из гальюна. На этот раз уверенно, без колебаний. Подошёл к капитану, измученно улыбаясь, кивнул на берег:

– Решено. Я вас покидаю. Теперь я понимаю: настоящая морская романтика – это не вода, не ветер, не паруса… Это трусы!

И добавил, указывая на кока:

– Я распоряжусь, чтобы мне сшили такие же.

Мартин тихо прошептал боцману:

– Гиф, гордись, сегодня вечером мы отмечаем не просто конец контракта, а начало новой эпохи в мире моды!

– Только пусть флаги остаются флагами, – вздохнул тот, – а трусы трусами. Иначе мир окончательно запутается.

И, будто случайно, пролетающая над ними чайка издала звук, похожий на смех.