Поздний звонок

Жизнь Виктора Анатольевича давно закончилась – уж как семнадцать лет на пенсии, срок солидный. С каждым годом друзей становилось всё меньше, сын тоже заглядывал редко. Маленькая квартирка на окраине города, полуметровый фикус в горшке, да телевизор – вот и всё, что осталось. Со здоровьем тоже беда: то сердце кольнёт сильнее прежнего, то давление подпрыгнет, артроз этот... Стар он стал, ничего тут не попишешь. И слаб.

Старость пришла незаметно. Подкралась, как кошка на мягких лапах, и ударила что есть мочи. Резко, хлёстко. Это раньше казалось, что впереди есть ещё что-то новое и светлое. Должно быть. Внуки, например. Внуки, конечно, есть. Двое. Только видел он их от силы дюжину раз за жизнь. Да и то, давно это было. Никто уж не звонит, не пишет. Выросли, чего на них обиду копить…

А теперь Виктор Анатольевич знал наверняка – всё закончилось. Всё. И не меняется ничего уже много лет. Дни слились в однообразную череду действий и ритуалов и пролетали с такой скоростью, что иногда ему приходилось смотреть в окно, чтобы понять зима на дворе или лето.

Теперь в квартире пахло старостью. И вроде всё, как прежде, только как-то обветшало, что ли. Словно застыло во времени. Словно не Виктор Анатольевич когда-то штукатурил эти стены, клеил обои, укладывал ковры, устанавливал двери, а оно само здесь появилось и никогда не менялось.

Двери…

Будучи в прошлом нейрохирургом, больше всего Виктор Анатольевич боялся слабости – и физической, и ментальной. За свою карьеру он много раз наблюдал за прикованными к постели пациентами и всегда надеялся, что с ним такого не случится. Но, как часто бывает в жизни, именно это и произошло. Не до такой степени, конечно, но всё же.

Со временем Виктор Анатольевич ослаб. Он начал замечать, что чаще обычного шаркает ногами, находит вещи в непривычных местах, а то и вовсе забывает куда что положил. Держать предметы в руках с каждым днём становилось всё сложней. Дошло до того, что теперь он даже не мог открыть эту чёртову дверь.

Входная дверь, на которую жаловался Виктор Анатольевич, была такой же старой, как и он сам. Или даже старше. Нет, всё же младше. А впрочем, какая разница. Он не помнил точно, в какой день не смог открыть дверь, чтобы выйти на улицу. То ли ручку заклинило, то ли замок сломался. И злился он, корил себя, что не хватает силы опустить ручку. Ещё больше злился оттого, что не знал наверняка, в чём дело. Может, это он закрыл дверь изнутри, а куда дел ключ – не помнил. Искал. Бывало долго искал. А потом забывал, где уже смотрел, а где нет.

А самое страшное, что о помощи ему просить было некого. На столе стоял старый дисковый телефон, но он молчал. Виктор Анатольевич много раз сам хотел набрать номер Никитки, теперь уж Никиты Викторовича, но не мог. Не потому, что ватные пальцы отказывались провернуть диск несколько раз - хотя и поэтому тоже, – а потому, что не помнил номера сына. Не помнил, и всё тут. Сколько же раз он пытался найти заветные цифры, выведенные кривым почерком на пожелтевших страницах записных книжек… И каждый раз одно и то же: сначала отчаяние, а после забвение.

Изматывал Виктора Анатольевича и монотонный шёпот, что порой доносился из-за стены. Вот же, повезло с соседями, думал он. Иные ночами включают звук телевизора на всю мощность или приёмник с дурацкими песнями. А эти просто разговаривали. Правда, разобрать этих разговоров не получалось. И всё бы хорошо, да только мешал ему этот шёпот, спать не давал. Даже на кухне, куда он, бывало, уходил, если становилось совсем невмоготу.

Вот и сейчас маленькую комнатушку наполнял шёпот. Хоть Виктор Анатольевич не мог отличить мужской от женского, он знал, что за стеной двое. Эти двое частенько шептались по ночам, и в такие ночи он никак не мог стряхнуть с себя безголосую, непонятную речь. Он ворочался в кровати и уж было решил снова перебраться с подушкой на кухню, как вдруг тишину прорезал истошный звонок телефона.

От неожиданности у Виктора Анатольевича всё похолодело внутри, тревожные мысли сами собой закрадывались в седую голову. Неужто случилось чего? Никитка… А может, просто номером ошиблись? Хотя кому взбредёт звонить в три часа ночи…

Плохое предчувствие сделало тело ещё более невесомым и непослушным. Трясущимися руками Виктор Анатольевич снял трубку с настойчиво звонившего телефона, поднёс к уху. Ощутив прикосновение холодного пластика, он осторожно сказал:

- Алло…

Вместо ответа он услышал какое-то прерывистое шипение вперемежку с писками и треском. На мгновение ему полегчало.

- Алло, - снова бросил в трубку Виктор Анатольевич уже более уверенным голосом.

Несколько секунд звуковой рисунок не менялся, и он решил, что виной всему какой-то сбой связи. Но сквозь завесу помех он всё-таки услышал слово, от которого чувство тревоги накатило с новой силой.

- Папа!

Что-то ёкнуло в груди, на душе стало чуть теплее, потому как уж много лет его никто так не называл. И пусть всё его нутро напряглось в ожидании плохих новостей, услышать голос сына было очень приятно.

- Никита! Алло! – шипел Виктор Анатольевич в трубку, пытаясь говорить достаточно громко, чтобы прорваться сквозь помехи.

- Папа, ты меня слышишь? – голос Никиты становился то громче, то угасал.

- Да, Никита! Слышу! Что случилось?

- Случилось, пап…

В этот момент помехи исчезли, а в трубке раздались короткие гудки.

И всё-таки что-то случилось, думал Виктор Анатольевич, застыв в оцепенении с трубкой, приложенной к уху. Может, сын попал в беду? А может, с внуками что? Он одёрнул себя и резко положил трубку на телефон – вдруг Никита перезвонит.

Теперь Виктор Анатольевич стыдился своего положения ещё больше. Подумаешь, какая-то дверь не открывается, когда у сына беда.

«Нет, не стану про дверь говорить, о помощи просить, не до того ему сейчас», - думал он.

Но Никита так и не перезвонил.

Весь следующий день Виктор Анатольевич не находил себе места. Он ждал, что телефон вот-вот зазвонит, и сын скажет, что всё уже хорошо и ничего страшного не случилось. Но и этого не происходило. И вот уж наступила ночь, а телефон также молчал. Виктор Анатольевич ненавидел себя за то, что стал таким. Он корил, истязал себя в надежде, что вспомнит номер телефона сына и позвонит.

Как будто мало на него свалилось, так ещё и соседи опять шептались за стеной. Шёпот отвлекал, мешал сосредоточиться и подумать, как же быть. Тихий и одновременно громкий, он заполнял пространство квартиры, делаясь невыносимо раздражающим. Виктор Анатольевич даже попытался постучать в стену, чтобы дать соседям знать о своём негодовании. Но стук получался настолько слабым, что он быстро бросил это занятие.

Звонок!

Этот страшный звонок… Виктор Анатольевич зашаркал в сторону телефона с решительностью человека, намеренного, наконец-то, вырвать давно болевший зуб. Нужно быстрее поднять трубку, а там будь что будет. Теперь он не сомневался, кто звонит.

- Никита, это папа! Что случилось?

- Папа, - голос Никиты дрожал. Он казался таким незнакомым и одновременно родным. Может, виной тому были помехи? – Папа, как же я давно тебя не слышал…

Виктору Анатольевичу стало очень тревожно за Никиту.

- Никита! В чём дело? Ты в порядке?

- Да… Да, всё в порядке, папа. Я просто… Мне нужно кое-что тебе сказать. Ты только не волнуйся, ладно?

Опыт подсказывал, что после таких слов обязательно говорят что-нибудь очень плохое.

- Ладно, - недоверчиво ответил Виктор Анатольевич.

Никита тяжело вздохнул. Он медлил.

- В общем, я просто хочу тебе сказать, что я старался… Я хотел быть тебе хорошим сыном. Старался быть достойным мужем и отцом… Как ты.

Внутри всё похолодело. В голове ярким пламенем вспыхнула страшная мысль: Никита прощается! Что он удумал?

- Знаешь, теперь я понимаю, что многое делал неправильно. Я часто был твердолобым, закрывался, держал всё в себе… Да и вообще. Жаль, что я понял это слишком поздно, ничего уже не исправить.

Голос Никиты дрогнул, в трубке послышался тихий всхлип.

Больше всего Виктор Анатольевич хотел помочь сыну, утешить его, отвести от плохих мыслей и, не дай бог, поступков.

- Никита! Я не знаю, что случилось, но пообещай мне не делать глупостей. Я приеду, мы поговорим, я помогу. Сын, обещай мне!

- Папа, как бы я хотел всё исправить…

И снова короткие гудки.

Виктор Анатольевич со злостью стукнул трубкой по столу. Он опять ощутил безысходность своего положения. Это как смотреть в окно на человека, которого вот-вот настигнет беда, и быть не в силах сказать ему об этом, предупредить несчастье. Всё, что оставалось делать – так это ждать очередного звонка от Никиты и молиться, чтобы этот звонок случился. В отчаянии Виктор Анатольевич направился к ненавистной двери, и что есть мочи, дёрнул ручку вниз.

Дверь не поддалась.

Уснуть до утра так и не вышло. В окнах рассвело, когда Виктор Анатольевич, наконец, опустился на табуретку, не в силах ждать звонка. А если больше не зазвонит? Если он не успел, и самое страшное уже произошло? Как же быть? Если он так и не выберется из этой проклятой квартиры, и никто не приедет проведать его? И снова он почувствовал стыд – думать о себе в такой момент, как эгоистично.

Отчаяние застилало глаза. Как же выбраться? Как? Может, разбить окно? Если бы только хватило сил… Устроить пожар? Скорее всего, его потушат слишком поздно…

Ночь. В квартире царил кавардак. Не помня себя, Виктор Анатольевич устроил погром, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь выбраться или связаться с Никитой. Всё валялось вверх дном: мебель, книги, даже телевизор с разбитым экраном лежал на полу. Только стол с телефоном остался нетронутым. Удивительно, но никто так и не пришёл на шум, не удосужился узнать, почему одинокий старик разворотил собственную квартиру.

Виктор Анатольевич ждал. Он не замечал ни валявшихся повсюду вещей, ни едкого соседского шёпота. Всё внимание было приковано к старому дисковому телефону.

Когда телефон зазвонил, Виктор Анатольевич испытал неподдельную радость и даже счастье. Счастье оттого, что ещё есть надежда помочь Никите. Не мешкая ни секунды, он снял трубку.

- Никита! Это ты?

- Это я, пап, - голос в трубке казался сильно уставшим.

- Слава богу! Никита, послушай. Я тебя люблю, не вздумай наделать глупостей. Всё можно исправить, слышишь меня? – Виктор Анатольевич молился о том, чтобы Никита к нему прислушался.

- Папа… Я тебя тоже очень люблю. И всегда любил. Я хочу, чтобы ты знал об этом. Папа, мне очень жаль...

В трубке снова послышался всхлип, а после, сквозь помехи, тихий женский голос: «Говорите».

- Никита?

- Да, хорошо, - ответил Никита. – Пап, ты же меня знаешь, я всегда занят, вся жизнь в бегах. Но мне казалось, я успею.

Слова душили Никиту, но он продолжал.

- Не проходит ни дня, чтобы я не корил себя. Я… Я просто хочу поступить правильно.

- Я не понимаю...

- Когда я приехал, тебя уже не стало. Я опоздал всего на час, - Никита плакал. – Как бы я хотел всё исправить, сказать тебе, как сильно тебя люблю, взять тебя за руку, чтобы в этот момент ты был не один. Прости меня, папа. Прости…

Виктор Анатольевич в изумлении огляделся: неужели всё так и есть? Вот же он – стоит посреди квартиры, с трубкой у уха, говорит с сыном. Как же так? Ведь ещё несколько дней назад… Несколько дней назад… Что? И тут он, наконец, осознал, что нет никаких несколько дней назад. Нет ничего, кроме этой злосчастной квартиры.

Никита… Виктору Анатольевичу не за что было прощать сына, потому как любил его больше жизни, и всё готов был отдать за его счастье. Он немного помолчал. Улыбнулся.

- Не кори себя, сын, в том нет твоей вины. Это я должен просить у тебя прощения. Я часто вспоминаю… вспоминал, как вечерами ты упрашивал, нет, умолял сыграть во что-то или почитать твою любимую книгу. А я валился от усталости и просто отмахивался от тебя… Так что это ты прости меня, Никита, за все те дни, что не провёл с тобой. За то время, что я сознательно отказывался быть тебе папой. Ты ведь лучшее, что случилось со мной, и я тобой горжусь.

Виктор Анатольевич повесил трубку. На душе вдруг сделалось так легко и спокойно. Как никогда. Он в последний раз осмотрелся: вещи снова аккуратно стояли на своих местах – от погрома не осталось и следа.

Лёгкий ветерок коснулся его лица, и он услышал до боли знакомый голос.

- Привет, Витя.

Виктор Анатольевич обернулся. В распахнутой двери, залитой ярким светом, его ждала милая девушка, которую он когда-то назвал своей женой.