Держите детей за руку

Саня был мальчиком тихим и серьезным, серьёзнее даже, чем сама Алиса в его годы. Даже называть себя просил не иначе как Александр Сергеевич. Александр Сергеевич занимался йогой, шахматами и программированием. Наверное, занимался ещё бы чем-то, если бы успевал. Мама, Валентина, была, как говорила Алиса, в жопу шмелём ужаленная, и считала, что если у Сани появится свободное время, то случится катастрофа.

– Выучитесь уже на права! Вы на дорогу с Саней кучу времени тратите!

Алиса молча кивала. Не хотелось объяснять в очередной раз, что к правам хорошо бы ещё машину заиметь, и вообще, на метро быстрее, без пробок и нервотрепки. А зарплата няни – не бог весть что.

Няня – это временно. Алиса училась на третьем курсе педагогического, а сейчас привыкала к тому, что совсем скоро будет работать с младшеклассниками. С ними здорово: и поиграть, и порисовать, и полепить, и что-то серьёзное, ответственное сделать. Саня в этом плане ей нравился. Все предложенные развивашки делал, в прописях писал, читал, крутил из дрожжевого теста жаворонков, из имбирного – вырезал человечков и животных.

Всё равно серьёзности из него лилось через край. Сразу видно – старший. Алиса родилась у мамы последней, четвёртой, и она к тому времени как будто устала быть матерью. Росла она с осознанием, что все дома при деле, и обнимашек-вкусняшек поровну. И уроки – это личная ответственность её самой. И стирка, и глажка… Ох.

– Алиса! Сане выходить через полчаса!

– Поняла, поставила таймер на полчаса! – отрапортовала Алиса из «умной» колонки.

В такие моменты настоящая Алиса думала, что становилась глупее и незаметнее нейросетевой, и молча шла в Санину комнату, чтобы проверить, собрал ли он всё для кружков. Она деликатно постучалась и приоткрыла дверь. Из комнаты послышался топот, потом дверь с силой толкнули.

– Не заходи! Я сам всё соберу!

– Ух ты какой… Ладно, жду тебя. Перепроверь только всё.

– Знаю, не маленький.

Через двадцать пять минут Саня стоял у двери с рюкзаком наперевес, и они пошли к станции метро.

В метро Саня немножко забывал, что он старший, и занимался всякой ерундой, которую бы вряд ли одобрила Валентина: читал объявления, смотрел «Смешариков», задумчиво разглядывал мраморные плитки, различая и мысленно вырисовывая синих птиц, восточных танцовщиц в шароварах, спящие бутоны роз... Ну, это Алиса так думала, потому что в детстве и сама так делала. Это был самый бюджетный способ рисовать. Потому что на год ей покупался один альбом – и попробуй попросить новый. Ещё можно было рисовать на школьной доске, пока никто не заругает. Уж чего-чего, а мела в то время в школе было много.

Женский голос в громкоговорителе предостерёг обладательниц длинных подолов и высоких каблуков. Перед эскалатором Алиса подобрала сарафан одной рукой, другую протянула Сане, но тот шагнул на ступеньку без неё.

Алиса поправила съезжающую сумку и шагнула следом.

– Руку-то давай.

– Я взрослый уже! – неожиданно громко выпалил Саня, увернулся от Алисы и сделал пару шагов вверх по эскалатору.

«Держите детей за руку, а самых маленьких – на руках», – предупреждал женский голос в записи.

– Слышал? – попыталась перевести в шутку Алиса. – Нарушитель общественного порядка.

Она сделала шаг следом.

– Я не маленький! Я сам!

Санька опять перепрыгнул на ступеньку выше и шаркнул ногой по щётке с краю от ступеньки.

– Сейчас шнурок зажуёт – и всё.

– Отстань-отстань-отстань! Дура!

Санька скорчил рожу и специально подсунул чуть ли не всю кроссовку между ступенькой и щёткой, и… исчез. Вот только что стоял, на расстоянии пяти ступенек, и нет его. Алиса моргнула, поднялась выше, потрогала воздух. Нет его.

В странном состоянии доехала до верха, развернулась, пошла на спуск. Смотрела на то, как неподвижные щёточки едва касаются движущихся ступеней. Внизу подошла к работнице метрополитена и сбивчиво объяснила, что пропал де ребёнок, посмотрите по камерам. В системе видеонаблюдения как на зло случился сбой, сотрудница вызвала техника, а заодно полицию.

Алису усадили в небольшую комнатушку, налили воды. Потом расспрашивали: один полицейский, другой, снова первый. Уходили и приходили сотрудницы, за ними уходили и возвращались полицейские, у Алисы уже голова пошла кругом, а толку было ноль.

– Что же мне здесь, сидеть до скончания времён?

– Ну почему же, идите, – разрешил полицейский, перебирая листочки в тонкой папочке.

Алиса подхватила сумку, опять прошла через турникет и ступила на эскалатор. Подхватила подол сарафана, вдохнула, зажмурилась и подставила ногу под щётку.

Исчез голос, монотонно проговаривающий одни и те же предупреждения, исчезли едва различимые ощущения пространства, исчезло движение эскалатора. Алиса стояла посреди тёмного, ничем не освещённого пространства. Темнота была неплотной, а словно заштрихованной простым карандашом.

А может, и не словно. Алиса прошла вперёд, до излома бумаги, за которым открывалась другая картина. Несколько человек бредут друг за другом, взвалив на спины кирки, один из них остановился, чтобы передохнуть. Алиса подошла и коснулась его – графитно-серого, освещенного невидимым бледным фонарём. На пальцах остался тонкий след от карандаша. Кожа – шершавая плотная бумага. Он обернулся и с осуждением зашелестел.

– Извините… – пробормотала Алиса и отошла на приличное расстояние, до следующего излома.

Там виднелись хаотично расставленные и скрученные металлические балки. Но, разумеется, не металлические, а нарисованные и сложенные как оригами.

– Саня? – негромко позвала Алиса.

Вдруг от громкого крика бумага разлетится, а нарисованный потолок рухнет?

В уголке, между немыслимыми конструкциями из стальной бумаги, тихо сидел Саня и рисовал болтик, чтобы надёжнее скрепить своё убежище.

– Отстань. Ты такая же. Тебе только и нужно, чтобы я был правильным и послушным.

– Работа у меня такая. А вообще, мне казалось, тебе нравилось, как мы с тобой дома время проводили. Ты же всё делаешь и никогда не споришь. Со мной и поспорить можно. Как сегодня. Только исчезать не надо.

– А может, надо? Я и тут никому не нужен, и там. Только здесь на меня никто не кричит.

Алиса присела рядом и облокотилась на бумажный ящик, в котором обычно носят электроинструменты, крышка прогнулась под весом, но не сломалась.

– Блин, и не поспоришь, – грустно усмехнулась Алиса. – А как тут – есть-пить не хочется?

Саня посмотрел на неё, как ребенок смотрит на некомпетентного в детских делах взрослого.

– Я вообще-то тут всего час, откуда мне знать?

– Ну да. Можно я пока тут у тебя побуду?

Санька ответил не сразу.

– Можно.

Алиса осмотрелась, подобрала Санин карандаш и прямо на полу нарисовала кекс с закрученной кремовой шапкой. Он тут же обрёл объём. Алиса улыбнулась и, взяв в руки, повертела из стороны в сторону.

– Как настоящий.

Санина рука вынырнула из убежища и похитила кекс. Саня слизал крем.

– Вкусно?

– Нет, конечно! Карандашный же. Вообще, от этого температура бывает.

– Да?

– Ты разве в детстве карандаш не грызла, чтобы температура поднялась? Я всегда так делал, когда совсем на кружки идти не хотелось.

Алиса задумалась. Она почти не прогуливала школу и, тем более, не обманывала. Однажды, в девятом классе, просто не пошла на биологию, а когда встретила учительницу в тот же день, спокойно сказала, что просто не хотела на урок. Может, она тоже была чересчур спокойной? Может, она тоже была чересчур правильной? Ну нет, ей регулярно доставалось от мамы и братьев, что полы помыла не вовремя, что задержалась на прогулке, что пропустила музыкальную школу, а там тупой хор...

Алиса смотрела на Саню и думала, что была такой же. Замереть, спрятаться, уйти с глаз долой. Лишь бы не ругали. Лишь бы не сравнивали с кем-то более успешным, с кем-то более перспективным.

«Кому твои каракули нужны?» – спросила мама, когда стало известно, что Алисины картины не доехали до питерского конкурса.

Она не хотела отвечать на такой простой вопрос. Сняла крышку ящика, расправила на коленях и хотела было водрузить обратно, но рука замерла. В ящике лежала её картина. Та самая. Гуашь. Детские, не очень умелые, но старательные мазки, тёмные воды, а в них – ослепительно-белые надувные рыбы. Водоросли колышутся и щекочут им бока, а они удивлены тем, что кто-то дотянулся до них силой воображения и навеки оставил на бумаге. На самом деле, лишь на месяц, после которого картину признали утерянной.

А сейчас-то, кто ей мешает? Кто называет рисунки каракулями? Надо что-то делать. И не только с собой. И не только с ним.

– Саня, а Сань?

– Я тебе не Саня.

– Хорошо, Александр Сергеевич, – улыбнулась Алиса.

– Чего? Не пойду я домой.

– А если с условиями?

– Какими? - оживился он.

– Я знаю хорошую студию. Мангу там рисуют и обсуждают. Взрослые и дети. Занятия – два раза в месяц. Бесплатно.

– Этого мало.

– А ещё мы с тобой дома будем рисовать. Исключительно в целях общего развития.

– Мама не согласится столько тратить на материалы, – скривился Саня.

Алиса вздохнула. Знакомая песня. Можно тратить на что угодно, только не на «слишком дорогое хобби».

– А ещё мы можем приходить сюда. Мы же часто ездим на метро? Полчаса-час твоя мама нам точно простит.

– Мне не нравится, что рисование превращается в преступление.

– Но это лучше, чем вообще остаться без него. И лучше, чем остаться здесь одному, – Алиса вдруг вспомнила и просияла: – Помнишь, как в «Смешариках» было? Художник может быть один, а человек – никак.

Против «Смешариков» у Сани не было возражений.

***

Куратор встреч, активная девушка с яркой внешностью, провела их в библиотечное помещение.

– Вы рисуете?

Саня уверенно кивнул, Алиса сжала сумку со скечбуком.

– Очень давно не рисовала.

– Значит, здорово, что решили вернуться.

Вернуться.

«Я дома», – подумала Алиса и села рядом с деловито рисующим Саней.