Восток

На стене кают‑компании висит отрывной календарь. Сегодня на нём: «10 март 1963» и картинка: женщина поднимает вверх ребёнка, ниже слова: «За мир без войны». Анна оторвала листок, положила на стопочку других, придавив кружкой.

Она, Анна Сергеевна Вольская, на полярной станции «Аврора‑7» четвёртый месяц. Геофизик тридцати двух лет, с серыми внимательными глазами и ответственным характером. Сюда приехала не из героизма, а на работу.

Её напарник - Михаил Данилович Корнеев. Пятьдесят семь лет, инженер‑радиотехник, широкоплечий, молчаливый, с обветренным лицом и мягким голосом. Причины приезда сюда не называл и Анна не спрашивала. Здесь, на «Авроре‑7», люди умели и говорить и молчать, и это было необходимое умение.

Сейчас они вдвоём. Остальная смена улетела на ротацию две недели назад, и до эвакуации оставался двадцать один день.

Ветер усилился к полудню. Загудел в обшивке модулей. Анна подошла к метеощитку.

- Михаил, - позвала она.

- Вижу, - сказал он, глядя на приборы.

Скорость ветра 48 метров в секунду. И росла.

- Ураган, - тихо сказала Анна.

- Ураган, давненько не было, - подтвердил Михаил.

К пятнадцати часам ветер перевалил за пятьдесят. Снежная взвесь забивалась в каждую щель, оседала на иллюминаторах. Видимость - ноль.

А потом пропала связь.

Михаил заметил первым. Он сидел у приёмопередатчика, крутил ручку настройки, хмурился. Потом поднял голову.

- «Мирный» не отвечает ни на одной частоте.

- Может, помехи от шторма?

- Нет. Скорее всего что-то с антенной, аппаратура в норме.

- Я выйду, - сказал Михаил.

- Нельзя.

- Если что-то с антенной или с мачтой, надо будет попробовать поставить запасную антенну, иначе мы глухие до самой эвакуации.

- Подождём до утра.

- Только посмотрю, что с мачтой и антенной и обратно, всё равно сейчас ничего не сделать, только посмотрю, может, причина пустяковая.

Анна молчала. Она знала, что он прав. Знала, что в Антарктиде нельзя терять связь, это не неудобство, это приговор. Но что‑то внутри неё шептало: не пускай.

- Пойду с тобой, - сказала она.

- Нет, я быстро, посмотрю и обратно.

Анна хотела возразить, но он уже оделся и заталкивал в верхний карман куртки переносную рацию.

- Через пятнадцать минут вернусь. Слышишь?

- Слышу, - ответила она, хотя уже знала, что не послушается.

Он вышел в тамбур, закрыл внутреннюю дверь потом внешнюю. Его фигура мелькнула в снежной мгле и исчезла.

Анна стояла у иллюминатора, ждала, что он скажет по рации и считала минуты.

Десять. Двенадцать. Четырнадцать.

Рация затрещала.

- Анна, - голос Михаила прерывался ветром, - мачта сломана, я ничего не сделаю, иду обратно.

- Поняла. Иди скорее.

Пятнадцать минут. Шестнадцать. Семнадцать.

Анна начала одеваться.

Она не могла ждать дольше. Натянула штаны, куртку, рукавицы, пристегнула страховочный ремень и открыла тамбур.

Ветер ударил так, что её отбросило к стене. Она ухватилась за направляющий канат, протянутый между станцией и мачтой, закрепила карабин на канате. Снег бил в лицо, резал глаза.

Она нашла его метрах в двадцати от станции.

Михаил лежал ничком, раскинув руки. Он не двигался.

- Михаил!

Она упала на колени рядом, перевернула его. Лицо, белое, глаза закрыты. Сорвала рукавицу, прижала пальцы к шее. Пульса не было.

- Михаил!

Прижалась ухом к его губам.

- Нет, - шептала она. - Нет, нет, нет!

Ветер вырывал слова изо рта и уносил в белую пустоту. Анна схватила его за пояс и потянула. Восемьдесят пять килограммов веса, плюс одежда, плюс ветер, который не давал подняться. Она упала, встала, и снова тащила, тащила, шаг за шагом.

Из последних сил втянула его в тамбур, закрыла дверь, и упала рядом с ним на пол.

Снова проверяла пульс, дыхание. Ничего. Михаил был мёртв.

Позже, когда всё это кончилось, врачи сказали: тромб в лёгочной артерии. Мгновенная смерть. Он, скорее всего, не успел ничего почувствовать. Упал и всё.

Но сейчас, в тамбуре станции «Аврора‑7», она не знала, что делать. Хотела затащить его в жилое помещение, но одумалась, оставила в тамбуре, на холоде, закрыв тело одеялом.

Лихорадочно думала, терялась в догадках: почему, что случилось, крепкий сильный мужчина…

Двадцать один день до эвакуации. Одна, без связи. С запасами, рассчитанными на четверых, но это не утешало, потому что запасы были не главной проблемой. Главной проблемой было одиночество.

Полярное одиночество - ледяной континент, ураган и мёртвое радио.

Радиостанция Р‑250 была исправна, запасная тоже. Но антенна не работала. Без неё передатчик бесполезен.

Оставалась КВ рация небольшой мощности. Дальность несколько десятков километров, может быть, сотни при удачном прохождении волн и отражении от ионосферы. Для вызова «Мирного» - ничто. Для крика в пустоту - в самый раз.

Пыталась вызывать для связи ближайшие иностранные станции по аварийным каналам. Не получилось, мощности передатчика не хватало пробить расстояние. Да и незачем. Самое плохое уже случилось.

На второй день Анна передавала на рабочей частоте:

- Это «Аврора‑7». Передаёт Вольская. Если кто‑нибудь слышит, ответьте. Полярная станция «Аврора‑7». Координаты...

Она повторяла это несколько раз днём и каждый вечер в прежнее время, в двадцать два часа по московскому времени, как это делал Михаил. Потом она выключала передатчик и слушала тишину в приёмнике. Шипение эфира. Скрежет ветра в обшивке станции.

На четвёртый день она начала вести радиодневник.

- 14 марта. Ветер ослаб до тридцати метров. Температура минус тридцать восемь. Запасы в норме. Топлива хватит. Я одна, буду выходить в эфир каждый вечер. Если кто‑нибудь слышит...

На пятый день - тишина.

На шестой - тишина.

На седьмой - тишина.

Анна стала говорить больше. Не потому, что надеялась, а потому, что голос в эфире был единственным доказательством, что она существует. Что мир не кончился за пределами станции.

В эфир она рассказывала о Михаиле. О том, как он молчал или говорил что‑нибудь, и это было точнее и мудрее, чем всё, что она слышала от людей, говоривших без умолку. О том, как он готовил кашу, медленно, сосредоточенно. О том, как они вместе смотрели южное сияние, зелёное, фиолетовое и он сказал: «Вот за этим я сюда приехал». И она тогда не спросила: «А за чем ещё?»

Она рассказывала о себе. О том, что уехала из Москвы после развода. Бывший муж оказался чересчур самовлюблённым человеком, это мешало обыкновенному семейному общению.

На восьмой день она сказала в эфир:

- Если кто-то слышит, просто дайте мне знать. Любой сигнал. Я не прошу спасения. Знать, что я не одна.

Тишина.

На десятый день она услышала голос.

Мужской. Негромкий, спокойный. Без помех, без шума в эфире, будто кто‑то говорил рядом.

- «Аврора‑7», я вас слышу.

Анна замерла, подумала, что ослышалась. Прижала сильнее наушники, спохватилась, быстро спросила:

- Кто вы?

- Как и вы, тоже один. На станции «Восток 2». Далеко от вас. Я слышал ваш первый эфир, не мог ответить, не получалось, сейчас могу с вами говорить.

- Как вас зовут?

Пауза.

- Зовите просто Восток, а я вас - Аврора. Теперь я вас слышу и могу отвечать. Я буду здесь каждый вечер в двадцать два.

Он помолчал несколько секунд.

- Спокойной ночи. Завтра в это же время.

И эфир замолк.

Анна сидела в темноте, прижимая наушники к груди, и плакала. От того, что среди льда и ветра нашёлся голос. Уверенный, спокойный.

Она не спала до утра, Потом забылась коротким сном.

Вечером включила рацию ровно в двадцать два. И он был там.

Они говорили. Не о себе, о разном. Анна вспомнила, что сегодня на листочке календаря изображён Мусоргский – 125 лет со дня рождения. Поговорили о нём и о его печальной причине ухода из жизни.

Восток напомнил о пьесе «Прогулка» из цикла «Картинки с выставки».

- Это шаги человека, который идёт один, но не чувствует себя одиноким. Потому что у него есть музыка.

- Вы музыкант? - спросила она.

- Нет. Просто знаю.

Каждый вечер, в двадцать два. Пятнадцать минут, иногда двадцать. Он не спрашивал, кто она. Она не спрашивала, кто он. Между ними было что‑то, не близость, не привязанность, а что‑то более хрупкое и более честное. Доверие к незнакомцу, вера в голос.

На пятнадцатый день она сказала:

- Я боюсь, что после, на Большой Земле, я забуду ваш голос. Что он окажется просто помехой, случайностью или галлюцинацией.

- Не забудете, - сказал он, - я - не галлюцинация.

На двадцать первый день прилетел вертолёт.

Анна услышала рёв двигателей сквозь ветер. Выбежала наружу, махала руками.

Её и тело Михаила доставили на «Мирный», потом в «Новолазаревскую», потом в Москву.

Она рассказала всё. Про Михаила, про ураган. Про радиодневник, про голос.

Её выслушали, поверили. Направили на обследование. Через неделю она была дома, в московской квартире.

И тогда она начала искать.

Сначала через Министерство, потом через Арктический и Антарктический институт, потом через знакомых полярников. Она предполагала, что станция могла быть в Восточной Антарктиде.

Ответ пришёл через две недели. Письмо на бланке института.

«Уважаемая Анна Сергеевна. По вашему запросу сообщаем: станция, передачи с которой вы зафиксировали, предположительно является метеостанцией "Восток 2", расположенной в районе... Станция была выведена из эксплуатации и законсервирована в марте 1962 года, за год до описываемых вами событий. Просим уточнить...»

Анна была в растерянности и в недоумении. Получалось, что на станции уже год, как никого не было?

…Март 1964‑го. Москва, слякоть, снег, люди, машины. Живой, шумный, тёплый мир.

Она часто думала о том тихом, спокойном голосе, о человеке, который знал о Мусоргском и ещё много о чём, и который каждую ночь в двадцать два ноль‑ноль включал передатчик на законсервированной станции и ждал.

Анна долго искала, но ответа не нашла. Писала запросы, ездила в архивы, разговаривала с полярниками. Никто не мог ничего пояснить. Станция «Восток 2» значилась в документах как закрытая, выведенная из эксплуатации. Никого и ничего.

Она вернулась в Антарктиду ещё раз, в 1971‑м. На другую станцию, с другими людьми. Несколько раз включала радиостанцию и в двадцать два, и в другое время, обращалась в эфир, вызывая станцию «Восток 2» и человека или голос по имени Восток. Никто не ответил.

Но она была уверена, что он где-то существует. Вне времени и расстояний.

Уверена. И для неё это было правдой.