Нэбир умеет ждать

Леопард крадётся по гребню холма бесшумной тенью, высматривает, как удобнее или безопаснее спуститься к водопою. Хищник знает, что места тут безопаснее саваны, но осторожность не повредит.

Вдалеке хохочут гиены, похоже, дорвавшиеся до падали. Внизу, в подсохшем русле реки, поблёскивает желанная вода. Так близко, так…

Леопард замирает, нюхает воздух, наполненный запахами подсохшей глины и травы, освежающей воды и… пороха, заключённого в железо!

Он поворачивает голову туда, где прячутся люди, напрягает перекатывающиеся под пятнистой шкурой мускулы. Его хвост замирает.

Грохот выстрела разрывает рассветную тишину.

Боль на миг пронзает под лопаткой. Затем леопард ложится в траву так, словно выбирает место для сна. Грозные лапы мнут землю, хвост дёргается в агонии. Зверь дышит коротко, с присвистом, и смотрит вдаль, туда, где по ущелью Добробрана сползает сизый туман. Солнце вылезает из-за хребта воспалённое, красное, как кровоточащая рана на шкуре зверя. Гиены вдали на секунду-другую отрываются от трапезы, поднимают головы на отголосок выстрела, прислушиваются и молчат какое-то время, а затем с ревущими смешками продолжают своё важное дело.

Ашкер Абдулла подбегает к бездыханному леопарду первым, толкает прикладом своего холодного ружья, проверяя, не притворяется ли пятнистый красавец мёртвым. Затем облегчённо вздыхает и подзывает рукой, доставая одновременно спички. Чиркает одной и тянется к морде.

— Усы, гета[1]. Пока тёплый.

Стрелок подходит с улыбкой на губах. Рубашка прилипает к его спине, хотя до жары ещё долго. Пот стекает по выветренному загорелому лбу и шее, заросшей щетиной, которую стрелок мечтает сбрить под корень. Он перехватывает запястье ашкера. Спичка догорает до ногтей, Абдулла шипит и трясёт рукой.

— Шкура целая нужна. С палёной мордой не то будет.

— Нельзя. Нэбир[2] придёт за тобой. Мот[3] придёт.

— Пусть. Посмотрим, кто из нас лучше говорит по-русски.

— Дело твоё, гета. Нэбир умеет ждать. Я предупредил. — Абдулла плюёт через левое плечо и уходит к мулам.

Глаза леопарда затягивает пыльной плёнкой. Стрелок садится на корточки и гладит ещё тёплую голову добычи, трогает уши, клыки и жёсткие, как струны, усы. Он усмехается. Как ему, европейскому человеку, несущему свет культуры и прогресса, можно верить в суеверия? Никак. Он же не символист, чтобы округлять глаза на первую попавшуюся мистику. В природе есть место только здесь и сейчас, зверю и добыче, бескрайним просторам и расстоянию в длину прыжка хищника.

Стрелок встаёт, когда трое ашкеров подходят с мулами на поводе. Вдыхает воздух с запахом крови и почему-то ощущает улетучивающийся аромат мёда и вервены. Затем он берёт охотничий нож и приступает к разделке.

***

Через два года стрелок, гладко выбритый, в чёрном сюртуке с накрахмаленным воротником, проводит время в обществе жены и друзей. Бледнолицый, теперь он не под стать тому загорелому охотнику, однако улыбается счастливее, чем тогда, в ущелье. Ещё бы — ведь первое заседание в квартире на набережной Фонтанки, пусть и сумбурное, можно считать успешным.

Вернувшись домой, они с женой ссорятся. Она выставляет его из спальни и хлопает дверью так, что на миг кажется, будто дверь слетит с петель.

Он садится за стол в рабочем кабинете, бормочет о том, как хорошо иметь идеальную жену, ведь всегда ясно, кто во всём виноват.

В абсолютной тишине, нарушаемой лишь скрипом перьевой ручки по бумаге, из-под стола раздаётся низкое гортанное мурлыканье. Оно тёплое и спокойное, как у домашнего кота, только гигантского.

Стрелок заглядывает под стол. Никого.

Как там говорил Абдулла?

Нэбир умеет ждать.

Сегодня зверь приходит просто поздороваться, но отнимает сон до самого утра.

Затем он начинает приходить постоянно, каждый раз неожиданно, сначала с недельными промежутками, затем с дневными. Стрелок вздрагивает, будто слышит только ему доступные звуки. Проходит время. Почти два года он терпит, пытается спихнуть всё на игры разума, ходит пару раз в церковь. Ничего не помогает. Работа не ладится и то, что давалось играючи, идёт тяжело. Порой он даже видит тень, ползущую по стене, и чувствует густой запах вервены. Порой ощущает взгляд на затылке, хотя находится в комнате один. Порой слышит скрежет когтей. Иногда он знает, что кто-то невидимый сидит у постели во время сна, смотрит и рычит утробно, подбирается с каждым днём всё ближе.

Но не в привычках охотника сдаваться так просто, хотя так и хочется сойти с ума.

Он хлопочет несколько месяцев и организует экспедицию, хоть это и громко звучит для состава из двух человек — себя и племянника. Академия даёт деньги, однако вычёркивает маршрут через Данакиль красными чернилами. Оттуда, говорит секретарь, не возвращаются даже караваны с солью. Стрелок кивает. Про Данакиль ему в Хараре плела небылицы одна старуха: дескать, там на голом камне живёт человек, который торгуется с духами. Охотник не спорит с красными чернилами, ему достаточно попасть в нужные края, а путь, куда надо, он уже отыщет. Либо найдёт ещё кого. Не должен же быть в Африке всего один колдун.

В Дире-Дауа грек-лавочник, отмеряя верёвку, роняет: к югу от дороги на Шейх-Гуссейн, прямо посреди пустыни, стоит скала, на которой ночами горит колдовской огонь. Почему колдовской? Так дров туда не дотащить.

— Далеко от маршрута? — спрашивает стрелок у проводников.

— Полдня. Если мулы пойдут.

Мулы-то пойдут, а ашкеры, сразу видно, не особо и хотят. Но нет ничего более отводящего от старых суеверий, чем звонкая монета.

Костёр замечают ещё в сумерках: жёлтая точка над чёрной кромкой песка. Идут час, два, а точка, кажется, не растёт вовсе. Стрелок родом из Кронштадта, на кораблях плавает чуть ли не отроду. Знает, как ведёт себя огонь маяка, к которому плывут с моря. Кажется, что подпускает ровно настолько, насколько захочет, но на самом деле каждая минута приближает корабль к земле…

Вот и подножие скалы обрисовывается тёмным исполином на фоне остывающего заката. Ашкеры теребят ружья и садятся на песок. Главный по имени Аддис говорит за всех:

— Вверх не идти, гета. Ждать здесь.

— Мы вам платим! — вмешивается племянник Коля.

Они не двигаются.

— Оставь, их с места и камнем не сдвинешь, — говорит стрелок и вздрагивает, будто что-то слышит. — Я сюда всех притащил, мне и лезть.

Коля снимает с мула ящик с камерой.

— Я с вами.

— Останешься. Гляди, чтобы с мулами не убежали. Будешь фотографировать, выдержку ставь длинную.

Камень держит дневное тепло и дерёт ладони. Стрелок лезет по трещинам в базальте целый час, цепляется за выступы, подтягивается на руках, аккуратно ставит ноги. Из последних сил забирается на плоскую, не шибко просторную площадку. Его встречают лежанка, костёр из корней акации и человек, сухой, как эти корни. Ни бороды, ни усов на смоляной коже. В отблесках огня она блестит, будто натёртая воском.

— Я слышу рык, — говорит старик на галла. — Слышу мягкую поступь за твоей спиной.

Стрелок тяжело дышит и говорит одно слово:

— Леопард.

— Руку. — Старик протягивает сухую ладонь.

Стрелок подходит сбоку. Старик резко и больно сжимает его пальцы.

Пламя вспыхивает и трещит одновременно с его движением.

Старик говорит нараспев, на языке, которого охотник не понимает, но чувствует в вибрациях камня под собой, в стуке сердца в груди, в шёпоте ветра, в треске костра. Старик отпускает его, сыпет в огонь какой-то порошок, травы, мелкие кости. Пахнет палёным волосом и чем-то приторно сладким и до боли знакомым.

Старик замолкает, потом говорит:

— Ты не спалил усов.

— Мне нужна была шкура.

— Ему нужна твоя.

Костёр щёлкает. Старик вновь протягивает ладонь.

— Одежда, бурнус или то, что на тебе. То, в чём ходишь постоянно. Подойдёт, чтобы отвадить на какое-то время.

Бурнус — это светлый харарский плащ, в который стрелок кутается прохладными ночами.

— На сколько хватит?

— Я буду носить, зверь пойдет за мной, пока ношу. Я стар, но крепок: сколько проживу — столько и отсрочки. Года три, не меньше.

Стрелок думает. Впереди двадцать ночей без палатки, а бурнус внизу, в поклаже. Да и сколько проживёт старик?

— А по-другому как-то нельзя? Я заплачу серебром.

— Серебро для зверя не пахнет. — Старик смотрит в огонь, молчит.

Сердце стрелка холодеет.

— Правда, есть духи, — вдруг продолжает старик, глядя прямо в его глаза, — которых можно уговорить помочь. Один талер — один год. Только смотри, охотник, работает этот способ лишь раз, больше отсрочки получить не выйдет.

Стрелок проверяет карманы, кошель, отсчитывает. Так, жалованье ашкерам трогать нельзя, занять больше не у кого, Коля на мели.

Остаётся…

— Восемь.

Старик забирает монеты одной горстью, не считая.

— Через восемь лет. Иди.

Внизу ашкеры держат мулов за узду и порываются уйти, а Коля стоит у них на пути, уговаривает. Стрелок спрыгивает на землю, выдыхает. Аддис поначалу шепчет, что спустился другой человек, но стоит стрелку повысить голос и припомнить, как тот пытался втридорога всучить больного мула своего брата, тут же успокаивается. Ворчит только, что огонь потух в тот миг, когда гета поставил ногу на первый уступ и духи могли его забрать.

На пластинке Коли потом окажутся скала и звёзды. И никакого огня.

***

Стрелок очнулся от воспоминаний.

Он сидел перед камином в бывшей редакции «Аполлона». Со стены смотрел портрет во весь рост, поразительно похожий на жену. И что, что с августа она ему была не жена. Наступил ноябрь, но портрета он так и не снял: под ним становилось как-то теплее.

Огонь потухал, и стрелок подложил Шиллера на язычки пламени.

Из всех его книг эти тридцать томов на немецком, в коже с золотым тиснением, были самыми ненавистными. Том поспевал на огне, будто пропитывался влагой. Стрелок ворошил страницы кочергой. Гравюра к «Перчатке» вспыхнула последней: барсы на арене, рыцарь, доспехи, рука в железе. Он дождался, пока барсы почернеют и обратятся пантерами.

Оставалось меньше трёх лет до конца отмеренного срока.

Он в который раз посчитал их по пальцам — так ашкеры считают оплату. В оставшееся время надо было уложить ещё не написанную книгу, которую он вынашивал в планах с Африки, и сообщество, и переводы, и молодняк — кто-то же должен объяснить им, что четырёхстопный ямб не прощает лени, пока…

Из спальни донеслось приветственное мурлыканье.

Одновременно открылась входная дверь. На пороге стояли трое: девочка в перелицованном пальто, мальчик с нотной папкой под мышкой и рыжий, с ушами, красными то ли от мороза, то ли от того, что их кто-то драл. Снег посыпался на паркет.

— Вечер добрый! Мы ваше окно ещё от Кузнечного увидели, — сказал рыжий. — Одно на всей улице горит.

Стрелок встал. Он принял их так, как принимал взрослых. Серьёзно, может даже чуть торжественно, будто они пришли с рукописями, а редакция никуда не делась.

— Садитесь. Столы и стулья я сжёг. Остались книги. На них и сидите.

Усевшись на стопку книг перед камином вместе с ними, он сунул следующий томик Шиллера, чтобы добавить тепла и уюта.

— Жалко, — вырвалось у мальчика с папкой.

— Люди, которым жаль Шиллера, ничего не понимают в стихах, — ответил стрелок, вороша страницы кочергой. — Есть две культуры: романская и германская. Всё, что в русской культуре идёт от германской, отвратительно. Я счастлив, что могу истребить хоть один экземпляр Шиллера.

Они почтительно помолчали, наблюдая за огнём.

— Читайте, — сказал стрелок.

И дети зачитали.

Он слушал и делал замечания, точно такие же, какие сделал бы Мандельштаму. Девочке сказал про глагольные рифмы. Мальчику с папкой про сбитый ритм. У рыжего каждое четверостишие начиналось словами «я иду».

— Всегда, когда поэту нечего сказать, — сообщил стрелок, — он пишет: «Я иду». Запомните.

Он взял следующий том, раскрыл на середине и опустил в камин. Он не оставлял недожжённой ни одну страницу.

За дверью спальни мурлыкнуло, рыкнуло. Пахнуло вервеной. Рыжий вдруг обернулся на звук.

— Кошка?

— Соседская, — не сразу нашёлся с ответом стрелок и смотрел на мальца с удивлением. — Она подождёт. Читайте дальше.

_

1 Гета — господин (ахмарский язык)

2 Нэбир — леопард (ахм.)

3 Мот — смерть (ахм.)