Полынь пахнет жёлтым

– Господи Иисусе Христе, подскажи, аль хоть знак какой подай, – Семён сложил руки на груди и замер, глядя в чёрное, утыканное звёздами небо. Высокий ковыль наклонялся к нему, шуршал, будто хотел нашептать правду. «Маманя моя сердешная, не было мне иной докуки, как тут оказаться. Может, я какой болдырь надутый, думаю, что верно поступаю, а на самом деле моя доля просто годы годовать да никому не мешать?»

Вдруг прямо на чёрном небе привиделось ему лицо унтер-офицера Обручева. Мордофиля унтер-офицер вытаращил глаза – того гляди выкатятся на плац, согнулся крючком, навис над Семёном и заорал:

– Отбить? Вылазку устроить? Ты совсем мухомрятины обожрался, поди? Ты дела государственные вершить собрался, шпынёк? Генерал-губернатор приказал боле пяти вёрст не отходить, а Белов, значит, решил наплевать на то! Международного конфликта захотелось? А может, ты вообще шпион?

Потом даже замахнулся, но не ударил, только дыхнул ему в лицо сивухой и ушёл.

«Господи Иисусе Христе, может, прав был Обручев, и я таких делов натворю, что потом ещё какая война начнётся? Страшно. Но как же, имея сердце, на всё это смотреть? Разве ж можно так?» Семён опять вспомнил мать, и сразу представилось ему, как она скидывает платок с головы, вытирает им пот с лица и говорит: «Без совести быть – всю жизнь сердцу стыть».

Он тяжело вздохнул, прислушался – да разве что услыхать, лёжа на дне буерака, окромя ветра? Хотел было уже податься дальше, но подумал: «Можно и ещё обождать, покуда не наступит такая темнота, чтобы на вкус её можно попробовать».

А темнота на вкус сладкая, густая, как кисель, что Нюрка делает и иной раз его угощает. Вот он пьёт белый кисель, а сам представляет безлунную ночь, и как ведёт он под локоток Нюрку по берегу реки и звёзды ей показывает. Нюрка красивая, статная, высокая. «Меня, поди, на голову выше, даже ещё больше, – тут он опять вспомнил Обручева. – Шпынёк, значит? Э, нет, господин унтер-офицер, этим меня не пронять», – Белов усмехнулся.

Он был совсем невысокого роста – всего два аршина, да ещё два вершка. Когда в солдаты попал, его сразу определили в мастеровые, наверное, чтобы не портил общий вид полка. К тому же и столярничать, и плотничать, и инженерничать у него выходило на отличку, а потому к военным делам привлекали редко. Но как обычно, коли с одной стороны жизнь надбавит, то с другой – откусит. Хоть в штуцерах и ружьях он разбирался получше многих, то вот стрелял, как неловкий михрютка.

Тут в овраг задул слабый ветерок и принёс терпкий запах полыни. Семён потянул сладковатый воздух носом и подумал: «Полынь пахнет жёлтым. Почти как фиалка, но всё же с другим оттенком». Во рту появился вкус и аромат ягод черёмухи – сладкий и одновременно с кислинкой, почти совершенный, но всё же неудобный, сковывающий. Черёмуха для него тоже была жёлтой, но немного другой – смешанной с горчицей.

Давно, когда Семён был ещё мал, квартировался как-то у них с маманей обер-офицер. Он был вроде сочинителем, человеком учёным, да ещё и картины писал. Стал мальчишку учить рисовать. Сначала углём, а потом и настоящие краски доверил. И ведь неплохо выходили у Семёна разные рисунки. Офицер хвалил и даже говорил мамане, что надо бы ему в Академию пойти, а уезжая, подарил карманный каталог «Справочник цветов Вернера».

Маленькому Сёмке и до того, бывало, казалось, что всё в этом мире имеет цвет – и мамкино слово, и песня, и каждый человек, а после – так вообще всё стало сложным и глубоким, а потому одновременно понятным и непонятным. А потом Сёмка обнаружил, что каждая божья тварина и каждая вещь, событие, имеют ещё и запах. Вот Обручев пах сивухой. Обручев пил редко, почти никогда, но почему-то Семёну всегда казалось, что от него за версту несёт сивухой. Белый цвет пах холодной водой, усталость – дымом, маманя была вся золотистой и пахла хлебом, а Нюрка – пепельно-розовой и пахла берёзой.

Смешно, конечно, всё это было, чудно. Вот друзья и смеялись над ним. Бывало, как соберутся вместе, так давай его спрашивать, чтобы подловить момент и посмехаться.

– Семён, ну а наш унтер Мурдахин чем пахнет, небось лядеколоном каким? – Яшка прищурится хитро, все замрут, готовые заржать тут же, потому как всем известно, что Мурдахин любил за воротник закладывать, и морда у него была краснючая, и вонял он псятиной.

– Мурдахин-то? Мурдахин – он синий, как слива, и пахнет Бобиком.

Все разом загоготали.

– Синий Бобик Мурдахин! Ты бы Бобика пожалел.

Потом угомонились, и Яшка опять спрашивает:

– Тоже мне новость. Ты скажи вот, чем пахнет свобода.

– Ветром, а ветер – полынью, а полынь – жёлтым.

– Стоп-стоп, понесло тебя. Тормози. Выходит, что свобода – не хлебушек, а полынь? Это чего ж так?

– Да не скажу я тебе, сам не знаю. Мож потому, что свободному и под кустом полыни хорошо живётся.

– Почему жёлтым?

– Откудова я знаю? Жёлтым и всё тут.

– А про смерть скажи.

– Смерть – она разная же. Кому она придёт аспидно-серой, а кому тёмно-фиолетовой, но пахнет она всегда сладко. Так сладко, что аж тошнить станет.

– Ну а жизнь тогда по-твоему какая? – спросил Горшков.

– Она тоже разная. Вот если хорошая, то жёлтых оттенков. У кого-то почти бесцветная. А если как у тебя, Горшков, то розового цвета и пахнет она женой ефрейтора.

Все разом грохнули смехом, и Горшков тоже закатился своим заливистым.

«А у них сейчас жизнь пахнет страхом. Пожалуй, пора», – Семён перевернулся со спины на живот и пополз по траве. Покинув буерак, он сразу увидел в двухстах саженях костёр, окружённый кибитками. Время от времени свет костра перечёркивала чья-то тень.

«Хорошо, что киргизцы без собак ходят. Да и зачем они им? Они сами, как собаки. Где там мои горемыки, небось, в телегах сидят? Боже милостивый, не оставь меня теперь, на благое дело я решился. На благое ли?» Семён подумал про отца Епифана, что при Георгиевской церкви служит. Тот всегда говорит, что если душа чиста, то пострадать телом не страшно и даже в пользу. И держаться за жизнь обеими руками не стоит, потому как одному Богу решать – пора тебе помирать или ещё можно пожить.

«Вот неужто сам Бог так решил, что этим бедолагам быть живым товаром где-нибудь в Коканде и сгинуть на чужбине?» – и Семёна затопил серо-лиловый цвет, и он услышал запах беды, уксусно-кислый.

«Их киргизцы как куропаток похватали, когда те по воду ходили али на покос. А потом на шесть вёрст отойдут от города, встанут и костры жгут, псы шелудивые. Знают, что есть указ нашего генерал-губернатора, а у того от самого царя-батюшки, «не обострять» и далее пяти вёрст не преследовать. Но как мне-то быть? Как представлю, что те горемычные сидят по ногам и рукам связанные, и видят огни городские, и слышат, как собаки с их дворов перетявкиваются, так сердце моё вмиг сжимается в горошину. Маманя, пожалуй, правду получше отца Епифана знавала, она завсегда говорила:

– Если смотришь, как человек страдает, и ничего не делаешь, то у того человека уже не одно горе, а два. Можешь помочь – помоги, а не можешь – в сторонку уйди, другие помогут.

А нет этих других, есть только я, и в сторонку я не подвинусь. Господи Иисусе Христе, не знаю, со мной ли ты, но я свой путь выбрал».

Он пополз, стараясь не шуметь и не волновать травы. Надо было всё сделать тихо и тайно, ведь никакого оружия при нём, кроме ножа, и не было. Тут Семён замер и припал к земле.

– Чего ты на меня глазопялкой? Будто не узнал во мне приказчика купца Деева?

Семён чуть приподнял голову и сквозь решётку степных трав попытался разглядеть, что происходит в лагере. У костра метался мужик в белой рубахе со связанными руками. Перед ним стояли три киргизца. Один был явно знатный, в красивом богатом халате, он негромко что-то ответил, но ничего нельзя было расслышать. Русский мужик опять закричал:

– Да плевать мне на Деева, на него дело уже положено, сошлют в Сибирь.

Знатный киргизец ещё что-то ответил.

– Вот Деев, чужеяд поганый! – заорал мужик. – Зачем вам меня сбывать? Я ж вам ещё товар добывать стану. Это я ж всех отлавливал, в овраге схоранивал, чтобы опосля вам передать. Это ж я всё делал и дальше буду, коли отпустите. Я ж вам полезный. Я не Деев!

Тут киргизец повысил голос:

– Деев деньгу дал элтуруу тебя – и он провёл ребром ладони себе по шее, – но я хитрый, я за тебя ещё деньгу получу, продам.

Потом он залопотал быстро на своём языке и двое других повалили мужика на землю, несколько раз тыкнули его кулаками и связали ноги. Затем отволокли и бросили под телегу.

Когда в лагере киргизцев стало совсем тихо, Семён выглянул из травы, огляделся: костёр горел, у него неподвижно сидели два азиата, видимо, спали. «Крепко спят, черти верёвочные. Любят в ночь перед дорожкой нашей водочкой угощаться. Наугощались, видать, зюзи».

Семён приблизился к первой кибитке, хотел было аккуратно внутрь заглянуть, как заметил под нею маленького человека на земле. Он заполз на кортах под кибитку, то была девчушка, спала. Тронул её за плечо, она дёрнулась, подняла голову. Руки и ноги крепко связаны.

– Тише, тише, милая, не разбуди стервецов. Домой, поди, хочешь, намаялась?

Она сначала было испугалась, но потом в глазах её затеплилась надежда, она кивнула.

– Сколько же вас тут, нашинских?

– Пятеро, – прошептала она, – и один Ирод, что …

– Тссс, знаю, знаю, – Семён достал нож, – я верёвки перережу, а ты тихохонько ящеркой утекай по полю домой. Поняла, милая? Вот в ту сторону, на огни иди. Только таись по буеракам, а вдруг не справлюсь я тут, тогда погоня за вами будет. Поняла, милая? – опять повторил Семенов и погладил девчушку по голове, она опять молча кивнула.

И он, разрезая верёвки, вдруг подумал, что пахнет от неё полем и скошенной травой, и что напрасно он сомневался. Даже если будет тот самый международный конфликт, о котором орал ему в лицо Обручев, она – эта девчушка, натерпевшаяся страха, будет жить свободно и счастливо, вот непременно именно так – счастливо.

Когда верёвка упала с тонких ног, девчушка ни слова не говоря, юркнула в траву и только зашелестел ковыль. Семён пополз дальше. Он добрался до лежащего на боку, спиной к нему приказчика Деева, замер на минуту и уже двинулся дальше, как тот повернул голову, будто хотел посчитать звёзды на небе и просипел:

– Меня первым.

Семён замер, сердце обдало красной волной жара.

– Меня, – прошептал приказчик, – либо подниму шум.

– Тебе тоже помогу, но потом, как остальных освобожу от пут, погоди ещё малость, – ему с трудом давались слова, словно они были тяжёлыми, как кирпичи.

– Режь веревки, говорю, а иначе охрану кликну, – и от слов его дохнуло дубовым мхом и сырой землёй.

– Сейчас.

Семён подобрался к нему, и приложил нож к верёвке, что увязывала руки приказчика.

– Режь давай, что замер, – прошептал тот.

– Сейчас, сейчас, – он поглядел на других пленников, что смотрели на них из-под соседней телеги, потом на звёзды над горизонтом и, перехватив нож по-другому, половчее, провёл по шее приказчика, зажав второй рукой ему рот.

Семён ткнулся лицом в землю. Земля, дающая жизнь и хоронящая смерть, пахла влагой и травой, а ещё чем-то приторным и едва уловимым. «Можешь помочь – помоги, а не можешь – в сторонку уйди. Не могу я, маманя, ни помочь, ни уйти. Отпустил бы его – он не перестанет быть Иродом. Оставил бы – обрёк на мучения». Семён почувствовал, как тёплая кровь потекла по руке. Смерть окрашена в цвет блошиного брюха. Он вдохнул запах крови и стали. Как барана зарезал, как барана. Смерть пахнет жжённой кожей и тысячелистником. И чтобы перебить её запах, надо вдохнуть жизнь. Семён утёр пот со лба и подумал, что, наверное, у него теперь лицо тоже в крови. Он положил приказчика так, будто тот спит, и перебрался к другой телеге.

Небо уже начало сереть, а Семён всё сидел на высоком берегу реки под городскими стенами. Потом встал и уверенно пошёл к дому, где квартировался Обручев. Унтер-офицер побежал к генерал-губернатору, и тот не замедлил сам явиться, чтобы взглянуть на маленького рядового Белова, что осмелился нарушить приказ.

А Белов, уже добравшись до Кавказа, всё думал и думал: «Всё одновременно ясно и непонятно. Знаю только точно, что жизнь пахнет и полынью, и мхом, и тимьяном, и сырой землёй, и в её терпком аромате и цвете особая глубина, особая сложность».