Чудо о вкусе

Выведи меня отсюда, человек с крыльями.
Павел Фахртдинов, «Выведи»

Тем утром брат Инио воздал всевышнему самую нелепую молитву в своей жизни. Из–за того, думал он потом, всё и случилось.

Молитва вышла случайно. Пробуя вино из нового сорта винограда, завезённого в монастырь всего несколько лет назад, Инио, как и всегда, сказал: «Вкусно». Только и всего. Младшие же братья тем временем подбирали для обыкновенного вкуса необыкновенные эпитеты. Тоже – как и всегда. «Катали» вино на языках, смаковали. «Терпкое», видите ли.

Инио, может, и не различал нюансы «богатых вкусов», зато насмешки во взглядах братьев различал как следует. Уже много лет подряд различал. Он уже седел, уже был старшим по праву, уже хотел зваться отцом, а не братом, а они, молодые, всё посмеивались над тем, что ему просто вкусно.

В то утро они ему надоели до чёртиков.

«Господи, дай мне уже почувствовать эту терпкость, и сделай так, чтоб они от меня отвязались, хорошо?»

Видно, чёртики ему ту молитву и нашептали.

А с вечерней зарёй у ворот монастыря появилась она.

То ли женщина, то ли птица. Приковыляла, приползла или упала откуда-нибудь с высоты – кто её знает? Никто. Таких и не видывали раньше: поломанная, истрёпанная, голая, в перьях, чешуе и цветных волосах. Страшная. Красивая. Плакала по-девичьи, скрючившись на земле.

Двое младших увязались посмотреть, кто там, вместе с Инио.

– Подобрать, – велел он, – вылечить и отпустить.

Спокойно, будто галчонка нашёл.

– Я её трогать не буду, – возразил трусоватый брат Кирео.

– Не впускайте её, – заволновался всезнающий брат Марзо, – демон это.

Инио склонился над покалеченной. У неё были крылья – многоцветные, в широких полосах. Как слоистое небо после заката: розовая полоса, затем – лиловая; самая широкая – синяя, со звёздами, а за ней, на другом конце небесного склона – бледно-зелёная. На перьях лежала пыль.

А лицо всё же было человеческим.

Инио вздохнул:

– Вы видели когда-нибудь демонов?

Братья помотали головами.

– Тогда откуда вам знать, что это он? – поинтересовался Инио, подхватывая покалеченную на руки.

Она застонала. Сопротивляться не стала – и хорошо.

– А вы таких вот раньше видели, брат Инио? – полюбопытствовал брат Кирео.

– Конечно, – отозвался Инио, скрываясь в тени монастырских врат, – сто раз.

***

Разумеется, подобных созданий Инио ни разу не видел. Более того, отчасти он разделял опасения младших братьев по части метафизической принадлежности существа.

Однако она была живой, страдала и нуждалась в помощи. Посему Инио не колебался. В ту же ночь он позвал в келью, отведённую гостье, монастырского лекаря. Вдобавок послал в город за костоправом.

– От так чучело! – прогремел тот, увидав калечную.

Лекарь, брат Сото, не стал делиться впечатлениями. Просто молча перекрестился.

Они, впрочем, сделали, что могли: вправили конечности, заштопали раны. Велели «чинить» чучело как обычного человека: не беспокоить тело, чтобы дать костям срастись, промывать ссадины вином, поить создание травяными отварами, чтобы унять боль.

И брат Инио делал всё, что следовало. Трое суток он денно и нощно, при сером свете дня и в мерцании свечей, пребывал в келье женщины-птицы. Менял повязки, слушал её дыхание. Протирал крылья, возвращая им блеск, и омывал тело, стараясь думать о её девических чертах как об иллюстрациях из манускриптов по ботанике.

Зелёные чешуйки на бёдрах – молодые листья на побегах кипариса. Красно-рыжая поросль меж бёдер – драгоценные нити шафрана. Спина и живот – два лепестка с ветки цветущей яблони: белоснежные, один вогнутый, другой выпуклый, гладкий, а выше – выше, господи, прости...

Чтобы отвлекаться от неподобающих мыслей, Инио часто говорил с нею вслух – тихо рассуждал, что ещё стоит сделать. На четвёртый день она стала ему отвечать.

Он тогда бормотал что-то об учёных из городского университета:

– ...чтоб исцелить повреждения крыльев, нужны животные врачи, – бубнил он, обмокая суконце в чаше с вином, – коих по стране раз-два и обчёлся. Или хотя бы анатомы...

– Никого не зови, – прошептала вдруг калечная, – погубишь и меня, и себя.

От неожиданности Инио выронил чашу. Стукнувшись о край кровати, та пролилась на руку женщины. Она поднесла мокрое запястье к губам.

– Слухи, – продолжала она, слизнув вино, – уже ползут. Гадкие, горькие слухи. У этого костоправа – видел, какая кислая рожа? Да и у братьев твоих… Кто вас, кстати, столько нарожал, что все братья? У их страха вкус прокисшей снеди. Не зови их больше.

– А я? – растерянно спросил Инио.

– А ты останься, – попросила она, – твоё смущенье – как перебродившие плоды.

Вспыхнув, Инио присел на скамью в углу кельи.

– Кто ты? – спросил он чуть погодя. – И что с тобой случилось?

– Моё имя слишком длинное. Вы к таким не привыкли, – отвечала женщина нараспев, – меня привезли из-за океана. Случайно. По воде. В наших краях богов и чудесных созданий столько, что меня не хватятся. А случилось то, что случилось. Я, видишь ли, совсем не боюсь высоты.

– Это разве плохо? – удивился Инио.

– Случается, что плохо, – она указала на перевязанные ноги.

***

Инио быстро понял, что крылатая дева права: о ней пустили слухи. И те уже не ползли, а летели во все стороны на своих неуязвимых крыльях. В город, в епископат и, само собой, к настоятелю монастыря, пребывавшему, как часто бывало, в столице.

Младшие братья тем временем шутили, что Инио поселился в келье «чудовища». Он всё ухаживал за ней. Беседы их делались длинней, взгляды – смелей, и кое-кто даже слышал смех, доносившийся из-за тяжёлой двери.

В присутствии старшего монаха гостья быстро шла на поправку. Вскоре, когда она сделала первые шаги, Инио стал выводить её на короткие прогулки в монастырский дворик. Монахи старались избегать их, и поспешно отводили глаза, когда всё-таки встречали эту богопротивную пару.

– Они в самом деле боятся, – признался ей Инио в один из вечеров, – болтают, что ты падший ангел. Но ты ведь не ангел?

– А ты сам как думаешь? – спросила калечная.

– Нам говорили, место падшего уже занято, – сказал Инио, сдерживая ухмылку.

Не вышло.

– Ты смеёшься, – нахмурилась калечная, – а ведь они придут меня убивать. И тебя заодно.

– Что же делать?

– Выведи меня отсюда, – попросила гостья, – забери меня.

Теперь хмурился Инио.

– Куда? – спросил он. – Я не могу…

– Можешь, – возразила женщина.

– Я не знаю, как.

– Вот-вот. «Как». Это уже совсем другое дело.

***

Брат Инио управился до того, как епископ с настоятелем пожаловали в монастырь. Собрал младших и объявил:

– Я изгнал беса.

Братья приуныли. Они, конечно, успели донести куда следовало, и представители высших церковных чинов уже собирались к ним: смотреть, выяснять, судить, казнить и наслаждаться справедливостью. Все ждали представления.

А он взял и справился сам. Провёл всех желающих в пустующую келью, а тем, у кого остались сомнения, предложил обыскать монастырь. Кое-кто обыскал – от винных погребов до смотровой башни. Ничего.

Тем, кто составлял донос, предстояло разбираться с епископом самостоятельно. Инио хотел поначалу предложить им собрать «падшего ангела» из подручных средств – использовать перья из курятника, веточки и простыни. Но смолчал.

Представление не состоялось. Единственным зрелищем, которого младшие братья удостоились в тот день, стал отъезд брата Инио в город. Он поехал на ослике, и кое-кого это позабавило. А кое-кто заключил: раз животное не боится монаха, тот в самом деле более не одержим бесом.

К вечеру брат Инио вернулся в монастырь, выпил вина и лёг спать. На том, кажется, и закончилась история с покалеченной крылатой девой.

Всё текло, как причастное вино, своим чередом. Разве что привычки свои брат Инио после обряда изгнания несколько изменил. Теперь он почему-то старался пережидать в стенах монастыря восход и закат, стал меньше говорить с братьями, а также меньше есть и пить, дольше пережёвывать пищу и смаковать вино, никогда не распространяясь, впрочем, о его вкусовых качествах.

А спустя несколько лет брат Инио, ещё не старый, но уже сделавшийся седым, покинул монастырь. Кто-то говорил, что он подался в отшельники. Или в вечное паломничество. А кто-то – что монах просто ушёл умирать.

Только для этого, полагал Инио, было рановато.

***

Он вышел из ворот монастыря после заката. Солнце скрылось за горизонтом, и можно было спокойно глядеть на западную сторону неба. Вкус солнца, делавшегося красным, оказался невыносимо жгучим.

Сейчас розовая полоса над горизонтом тоже обжигала, как только что вскипевшее малиновое варенье с щепоткой перца. Терпимо. Лиловая полоса – как вяленая слива. Будто этот небесный лоскут солнце обожгло напоследок, оставив дымный привкус. А синее небо разлилось над головой горько-солёным, как морская вода. Звёзды, проступавшие на нём крупицами соли, покалывали язык, как сотни малых солнц.

А млечный путь вовсе не был молочным. Зато шелест ветра, переливавшегося из пшеничного поля в дубовые рощи, напоминали то ледяное молоко, то солодовый отвар. Затихали цикады, чей мучнистый стрёкот сыпался на прогретую землю, и сверчки уже вовсю распевали свои леденцовые песни.

Инио оставил попытки спрятаться от преследовавших его вкусов. В тот вечер он впервые принял их без стеснения. Он больше не был монахом, не был братом. Признал свой великий грех – и ушёл навстречу мимолётным оттенкам.

На встречу с воспоминанием, оставленным на одном из холмов города, в апельсиновом саду.

Город готовился ко сну: сладко потягивался, остывал, как недопитый кофе, казался пряным и воздушным в сгустившихся сумерках. Из окошка дома на центральной улице лилась песня. Женский голос – насыщенный, чистый – опьянял Инио. Все хорошие песни с тех пор были как вино. Хотелось остановиться, вслушаться, но нет – нужно было спешить туда, где зимой разбивались оземь горькие апельсины, где в жару благоухали кипарисы, где всегда – шафран и яблоневый цвет, несмотря на осень...

Из сада открывался славный вид на город. Здесь он и оставил её.

Остановившись, Инио тихо сказал:

– Я передумал.

***

Она ведь тогда поцеловала его.

Он согласился её забрать, и она поцеловала его в губы, и язык его будто ощетинился, желая вывернуться наизнанку.

«Это и есть "терпко"», – сказала она.

Вернее, подумала.

Он услышал её мысль, потерял её из виду, и вдруг понял, что она, калечная девушка-птица, гостья, «чучело», уже в нём. Внутри, в голове, в животе, в сердце. Как настоящий бес.

Он тотчас же почувствовал землистый вкус монастыря, прокисшие опасения братьев и что-то сладкое, едва уловимое – в самой келье. Он не успел разобрать, что – гостья поторапливала его.

Инио созвал братьев. Объявил:

– Я изгнал беса.

И, пригрев «беса» внутри, отправился в город. В апельсиновый сад на холме, где пожелала оказаться дева с крыльями.

– Я в долгу, – сказала она, вновь оказавшись рядом, всё так же неощутимо и неожиданно, – любое твоё желание, Инио…

Он пожал плечами:

– Мне ничего не нужно.

Она казалась расстроенной. Помолчав, произнесла:

– Если передумаешь – приходи сюда же. Можешь забрать меня снова, когда пожелаешь.

***

– Я передумал! – громко повторил Инио.

– Да не кричи так.

Голос её ничуть не изменился.

Крылатая – уже не калечная, не гостья, не «чучело» – очутилась рядом. Может, подумал Инио, она никуда и не уходила, может, была рядом все эти годы, только незримо. А может, была внутри – опять...

– Я вот что хотел узнать, – обратился к ней Инио, будто продолжая разговор, начатый не пятнадцать лет, а пятнадцать минут назад, – ты тогда явилась, потому что услышала мою глупую молитву?

Она помотала головой:

– Я не бог. Во всяком случае, на этой земле. И уж точно не твой. Как же я могу слышать твои молитвы?

– Значит, это мой бог привёл тебя?

– Вернее, сшиб. Ну, может, и так, – улыбнулась она, – откуда же нам знать? Давай лучше к желанию. Что ты там придумал?

– Забери меня, – попросил Инио.

Она помолчала. Поглядела ему в глаза, потом на звёзды. Указала на свои крылья.

– А ты, Инио, – промолвила она, – не боишься высоты?

– Ничуть, – заверил Инио.

Он поцеловал её. Стало сладко – и терпко.