Фантасмагория о собственном незнакомце

Смотрю на знакомое отражение в зеркале– это я, - придирчиво оглядываю себя в поисках чего-бы поправить. В голове - нет, не проносится мысль, - оформляется едва заметное, смутное ощущение и мгновенно исчезает: «Что ты тут делаешь? Уходи». Несмотря на молниеносность мгновения, я улавливаю этот посыл, и внутри разливаются тоска и предчувствие нехорошего. Я страстно хочу уйти. Но вместо этого улыбаюсь, поднимаю руку и приглаживаю волосы. Я не могу уйти, мне страшно. Я, понимая, что обрекаю себя на мучительные взаимоотношения, соглашаюсь на них. Кто неволит? Я. Зачем? Не знаю.

Я словно вижу себя со стороны и удивляюсь собственной глупости, но… как тот паровоз без тормозов. Так бывает часто, очень часто. Вот, совсем недавно:

«Что ты мелешь? Замолчи! Ты же не думаешь так!» Я чувствую, что говорю лишнее, что, вообще, надо бы извиниться, потому что обидные несправедливые слова вызывают в слушателях недоумение, а потом раздражение и неприятие. Но я, несмотря на внутренний протест, продолжаю речь. Зачем? Кто тянет за язык? В итоге обо мне складывается не только не слишком приятное мнение, но и по сути не соответствующее моему искреннему настроению. Или мне только кажется, что я не хочу обидеть?

Почему мои эмоции всегда побеждают? А потом я терзаю себя сожалением и успокаиваю обещанием в следующий раз думать, но срываюсь и снова наступаю на «грабли».

«Этот человек нуждается в ласке. Обычной, самой простой. Посиди рядом, подержи за руку, обними, выслушай фантазии старческого уставшего ума, успокой. Скоро этого человека не станет, так прояви сочувствие. Ты же помогаешь бездомным животным, кормишь птиц, а здесь целый человек». Я, затолкав поглубже неприязнь, подхожу к сидящему в кресле старику, быстро похлопываю по руке, натягиваю улыбку и спрашиваю: «Как дела?» Тот отвлекается от созерцания чего-то внутри себя, смотрит на меня блёклыми глазами и безучастно кивает головой. Перевожу взгляд на столик рядом и уже строго говорю: «Не поел и лекарство не выпил?» Далее следует тирада о недопустимом поведении старика. Я понимаю, что это не то, что надо остановиться, но почему-то не могу. Сострадание быстро затирается обидами и распаляющимся гневом. Я, лишь едва присев, чтоб накормить и напоить лекарством, ухожу, не обняв, не выслушав, не утешив. На следующий день заглядываю с твёрдым намерением поступить, как считаю правильным. Старика больше нет.

Смотрю на знакомое отражение в зеркале и вдруг понимаю, что я словно во сне: говорю, делаю, чувствую, но не ощущаю себя собой. Словно это не я, а кто-то другой в моём теле. Я забываю себя.