Болезнь

Болезнь

Я вышел из дома. В воздухе носилась какая-то жёлтая пыль: город был болен. Тогда посмотрел вверх; небу тоже нездоровилось. Люди вокруг бесцельно ходили туда-сюда, совершая странные движения. Я оглядел себя. Ноги иногда пропадали.

«Время ещё есть» — подумал я, но ошибся: времени не было. В аптеке, куда я обратился, на меня посмотрели как на сумасшедшего.

Направился к Финляндскому и через несколько часов был уже там. На вокзале только усмехнулись и показали на часы на стене, показывавшие одновременно пять часов и половину одиннадцатого. Хотелось спать. Найдя скамейку почище, завалился на неё.

Стоило открыть глаза, как меня подняли: милиция. Ещё один милиционер спал тут же, подложив под голову куртку. Тот, что поднял меня, спросил, где я живу, и отвёл к двери: иди, мол. Я уже собирался продолжить путешествие, как услышал его оклик:

— Стой! Куришь?

— Нет, — я протянул ему пачку, — со вчера.

Он понимающе кивнул и бросил сигареты в полную уже урну. Я вышел, дошёл до Литейного моста. В обе стороны от него вода была жёлтой.

Литейный проспект был забит людьми, идущими к вокзалу. Приходилось пробиваться сквозь толпу, это помогло окончательно проснуться. Свернул на Кирочную, оглянулся: за поворотом всё пропадало в жёлтом мареве.

Впереди что-то краснело. Подойдя поближе, я наткнулся на толпу, спешно уходившую от ползущего на людей красноватого тумана. Шагнул туда. В тумане было плохо видно, но всё же я сумел добраться до дома и упал в кровать.

Проснулся от голода. Холодильник был пуст. Магазин закрыт, соседи не отвечают. По телевизору выступал незнакомый диктор:

«...дня по предварительным оценкам в нашем городе осталось около двадцати пяти процентов населения. Это несколько выше среднего показателя по стране, информация из других стран ориентировочно будет известна вечером. Ждите наших сообщений.»

Телевизор замолк, осталась только неподвижная картинка.

Дождь

Третью неделю шёл дождь. Все знали, что от их домов ничего не осталось, что жизнь разрушена, но каждый на что-то надеялся. Ходили люди — они говорили, что осталось ждать ещё столько же. Неясно, откуда они могли это знать, но им верили. Плохо было другое — становилось трудно дышать: общая вентиляция вышла из строя, спасали огромные вентиляторы, гнавшие углекислый газ вверх. Надолго этого хватить не могло. 

Третью неделю в метро шёл дождь.

А я ехал в поезде на дачу. Иногда сквозь пелену воды просвечивало солнце, и тогда капли воды в растерянности зависали в воздухе.

Пауза

С самого утра не было дня. Всё собирался и никак не мог собраться дождь, и даже деревья — ветра не было — шумели как-то заученно. Напуганные хмурыми тучами, машины потянулись в город, оставив на дачах хозяев. К трём часам дня время практически застыло. Наконец вновь наступило утро: следующее, предыдущее — кто разберёт?

Машин уже не осталось, начали исчезать люди — сперва уезжали, потом стали просто заходить в свои дома и пропадать.

Время пошло — во всяком случае, серая пелена за окном сменилась зеленью листвы, та сперва медленно, безмолвно, затем — шелестя, начала своё привычное шевеление. Похоже, в посёлке я остался один; на всякий случай, дождавшись вечера, сел на велосипед и проехал по улицам — света нигде не было. На станцию; там никого. Спустило колесо, обратно пришлось идти пешком. Когда проходил реку, нахлынули образы: мёртвый лес... зелень... Вдалеке стоял человек. Я направился к нему: показалось, он стоит прямо на воде. Спустившись к реке, заметил, что на ощупь вода была... сухой, будто покрыта мягкой прочной плёнкой. Человек заметил меня, мотнул головой и пошёл в лес.

Попытка

По зелени, выпавшей из природы, превратившейся в мёртвый никель и теперь расплывающейся по реке едким пятном, позже — по чёрному он шёл куда-то в лес. Но и в лесу его ждало какое-то оцепенение, в котором он один создавал жизнь — вокруг пели птицы, шумела листва — но и перед, и за ним всё оставалось безмолвным. Птицы застывали в неподвижности, ветер стихал, и ничто не напоминало более о нём. А я смеялся: так бесплоден был этот его поход, что воспринимался скорее как гротеск, а не подвиг.

Впрочем, шло время. И всё короче и неуверенней делались шаги, наконец он остановился и что-то сказал в пустоту — должно быть, последнее, что его ещё волновало — но из-за мёртвого вздуха мне не было слышно, что. Он приметил какое-то дерево, направился к нему. Я отчего-то сразу понял, именно этого ему нельзя сейчас позволить, но, право, меня там не было — и я ничего не мог сделать…

Итак, он подошёл к дереву и обнял его. Железная чернота дерева накрыла его лицо, он попытался улыбнуться и с этой полуулыбкой застыл. Всё замолкло.

…Не мог сделать? Я вздохнул и ступил на поверхность реки…

Ночь

От Солнца остался лишь краешек, я смотрел на него как на надежду, как на последнее, что в этом мире ещё оставалось от меня... И вот он исчез. Оставалось искать во тьме — искать что? Что-то потерянное? Я не знал. Я не знал даже как назвать то, что сейчас происходит с миром — всё как-то разом переменилось, из цветного стало серым (в памяти всплыли страницы из учебника биологии, но слово — слово не находилось).

Тогда я побежал. Понимал, что это бессмысленно и даже опасно, но ничего не мог с собой поделать. Споткнулся, упал. Хотелось спать. Извне мимо меня, едва заметные в общей черноте, плыли ассоциации: сон—смерть... Нет, не то. то—я Опять мимо. Чувствовал, что схожу с ума в этой темноте. темнота—ночь, ночь—утро.

Я заснул.

сон—смерть—возрождение

Пробуждение

Когда проснулся, было уже светло. Несколько минут лежал на траве, потом встал, прислушался: где-то совсем рядом напевала какая-то птица. Деревья стояли неподвижно, но был слышен гул листвы — видимо, наверху ветер был довольно сильным. От этой мысли меня почему-то передёрнуло, закружилась голова; я поспешил сесть на землю. Как раз напротив стояла шикарная раскидистая липа, её вид напоминал о чём-то, связанном со вчерашним днём. Подходя к ней, внезапно заметил на уровне глаз какой-то нарост, похожий на... Тут я всё вспомнил и хотел бежать уже из этого ужасного места, но, поняв, что бежать особо некуда, приблизился к нему: попросту стало всё равно. Дерево мне улыбалось.

Собравшись с духом, я коснулся дерева — пальцы ощутили кору. Стало припекать, и только сейчас до меня вдруг дошло, что солнце — настоящее солнце, а не вчерашний, будто вырезанный из жести, диск с неровными краями, — виднеется за деревьями. Я улыбнулся в уже утратившее человеческие черты лицо, пытаясь подбодрить его, — смешно, не так ли? Действительно, до истерики было совсем недалеко, но, к счастью, меня отрезвила мысль: а что дальше? По-видимому, дальше всё же что-то было, но утро завершалось, перерастая в день, и в воздухе начиналась спешка — летала мошка, кружили птицы, словно указывая мне направление, и ничего не оставалось делать, как идти куда-то вперёд…

Утро

Сегодня (или ещё вчера?) всё уже не так, как раньше. Даже утро из холодного стало бодрым, небесно-голубым, певучим, а город, хотя и далёкий, вдруг растеряв всю свою неуверенность, обрёл свои привычные серый и зелёный оттенки. Его видно как с высоты птичьего полёта — раскинул свои трассы и ждёт, пока кто-нибудь в них попадётся... Пусть ждёт, в такую рань немного найдётся желающих поиграть в этот аттракцион. А я тем временем возвращаюсь домой; Солнце, уже не соперничая с Луной, ленится — спешить-то некуда — вылезать из-под своего одеяла-горизонта, так что приходится ещё раз выйти и подозвать его поближе. Тогда становится совсем уже тепло и, можно говорить с уверенностью, наступает утро, а там, глядишь, и день высушит оставшуюся после ночного дождя лужицу, в которой застряли какие-то пушинки. И день — да что там день, целое лето! — лето достаётся, со всей его зеленью, теплом, белыми ночами, одному мне! Это невозможно вообразить себе, такое не под силу человеку. А уж перемножить лето с числом людей, к которым оно пришло, и вовсе представляется чем-то несоразмерным. И всё же, как тонкая трещинка в мироздании, лежит на всём этом благолепии печать одиночества. И закрыть её некому, кроме меня. И у меня — хватит ли сил? И… Не знаю.