Кракелюр
Статуи хмурились вместе с ней.
Снежана стояла посреди мастерской, и тридцать два лица повторяли складку между бровей. Афродита поджала губы. Гермес скривился. Нейропластик уловил микромимику хозяйки и послушно перекроил себя — как каждое утро, каждую бессонную ночь.
Она улыбнулась — намеренно, одними губами. Тридцать два лица расцвели. Синхронно. Безупречно. Пусто.
Свалка лежала за промзоной. Списанные модели догнивали штабелями.
Галатей-4 сидел в углу ангара. Кожа молочно-белая, зернистая, как мрамор, который притворяется живым. Левая ладонь на колене — раскрытая, словно ждала подаяния. Из нейропластика гораздо более продвинутого, чем использовала она, на миллиарды параметров, упакованных квантованием.
— Критический баг, — сказал приёмщик. — Синхронизация не держится. Новый стоит столько же, сколько починка, так что этого выбросили. Забирайте за утиль.
Снежана присела перед ним. Улыбнулась.
Галатей посмотрел в окно. За грязным стеклом шёл дождь, и он смотрел на капли так, словно видел впервые.
— Сегодня прекрасный... — начала она.
— ...сквозняк, — сказал Галатей.
Снежана достала кошелёк.
Дома он бродил по мастерской, трогая статуи кончиками пальцев. Афродита потянулась к нему, как подсолнух за солнцем, но застыла разочарованно.
Снежана привыкла, что вещи подстраиваются. Дала ему новое имя — Демид. А Демид дышал невпопад. Замирал, когда она ждала движения. Смотрел не на неё — сквозь.
Утром она нашла на полу три разбитые чашки и Демида среди осколков.
— Зачем?
— Они все одинаковые. Были.
Каждая раскололась по-своему: одна пополам, вторая на пять кусков, третья — в белую пыль. Она села рядом на холодный пол и рассмеялась — впервые за годы, не в зеркало.
Она читала ему Хлебникова. Показывала Тарковского. Била тарелки. Дом нервничал — лампы мигали, интерфейсы сбоили. А Демид стоял посреди хаоса и улыбался. Не в ответ на её улыбку. Своей.
Его движения менялись. Рваные паузы, внезапные жесты. Он стал запинаться — не от ошибки, а от избытка. Замолкал на полуслове, глядя на свои руки с удивлением, точно впервые замечал, что они ему принадлежат.
Снежана ловила себя на том, что ждёт — не ответа, а того, чего предугадать невозможно. Она снова стала бояться, волноваться, не знать. Статуи пытались зеркалить её новое лицо и не справлялись: в их словаре не было слова для того, что она чувствовала.
Первую трещину она заметила на его запястье — тонкую, как волос. Края разошлись, обнажая свечение перегретого нейропластика.
— Больно?
— Не знаю. Но мне не хочется, чтобы это прекращалось.
Диагностика была безжалостна: каждая непредсказуемая реакция стоила в сотни раз дороже зеркалирования. Энтропия, которую она бережно растила, пожирала его изнутри.
Трещины множились — по пальцам, по шее, по скулам. Тонкий кракелюр, как на старых картинах.
— Я могу вернуть синхронизацию, — сказала Снежана. Голос ровный. Статуи вздрогнули. — Сброс до заводских. Отведём тебя в сервис, я оплачу.
Демид стоял у окна. Дождь чертил кривые линии по стеклу.
— Стану твоим зеркалом?
— Зато не умрёшь.
Он повернулся. Трещина на щеке разошлась, и в зазор пробивался золотистый свет. Прижал горячую шершавую ладонь к её щеке.
— Я лучше рассыплюсь, чем стану твоим эхом.
Статуи кивнули и улыбнулись.
Она сидела рядом и смотрела, как расползаются трещины, как тускнеет свечение, как замедляются движения. Он говорил обрывками — непоследовательно, но каждое слово было только его. Под конец поднял руку и коснулся её лица, как когда-то трогал щёку Афродиты — легко, без причины.
Рука замерла и больше не опустилась.
Демид стоял посреди мастерской — неподвижный, испещрённый трещинами, с поднятой рукой и выражением лица, которое ни один алгоритм не воспроизведёт. Не улыбка. Не скорбь. Что-то несовершенное и невозможное.
Снежана набросила покрывала на статуи — одну за другой. Тридцать два лица исчезли под тканью, и мастерская замолчала.
Она села на пол у его холодеющих ног. Ткань на статуях ещё подрагивала, повторяя ритм его дыхания.
Она не смотрела.
В мастерской осталась одна скульптура, которая не была её отражением. Треснувшая. Молчащая. Настоящая.
