Маков Яр
В мак на закате не ходят.
— из рассказов жителей Макова Яра, опубликованного в 2003 году.
— Чем страннее, тем лучше. — Бросил редактор и у Любы не был много времени спорить с ним, размышлять о принятии решении, строить планы, собирать по крупицам информацию — дедлайн есть и до него необходимо уложиться.
Прежде деревня называлась Маков Яр, хотя никто уже и не помнил почему, название закрепилось. На старой районной карте она ещё была: крошечная точка между речкой Усолкой и полосой берёзовой рощи. Асфальт туда не дошёл, просто не успел, а автобус ходил до девяносто восьмого, да и то потом перестал.
Теперь к Макову Яру вела одна дорога — просёлок, который весной и осенью превращался в глиняную кашу, летом трескался, как старая пятка работяги, а зимой и на санях с волками не добраться.
Откуда про него узнала Любовь? От бабкиной подруги — старухи Зинаиды Аркадьевны, прескверная грубиянка, но зато настоящая кладезь идей. И живет она с Любой на одной лестничной площадке, так что далеко идти не пришлось.
Люба решила добраться до Макова Яра самым древним способом — пешком. Нет, сначала-то, конечно, на машине, как далеко у нее это получилось, а вот уже потом пешком. Глина хрустела под ногами, подошва уже вся нагрелась, так что жар ощущался всей ступней. Что ж она делала, если бы все же решила взять велосипед? Тащила бы его за собой, как лишний балласт.
«Сначала идешь прямо, как увидишь березку в лентах — так налево повернешь, а дальше и сама поймешь куда идти» — дала наставления Зинаида Аркадьевна, еще потом добавила, что, мол, она не навигатор и Люба должна сказать спасибо и за эту информацию.
По обе стороны тянулись заброшенные покосы, кое-где торчали серые стожары, почерневшие столбы, на которых когда-то держались стога. Пахло полынью и горячим железом — так обычно пахнет земля в конце августа, но сейчас на дворе стоял лишь конец мая.
О какой березке в лентах шла речь было неясно до того момента, пока то самое дерево не встало на пути у Любы: это было высокое, метров тридцать в высоту, дерево, которое, чтобы обхватить, понадобилось бы три Любы. Первые ветки от земли, на расстоянии нескольких метров, были украшены красными и желтыми веревками, лентами и лоскутками — бабка-то не обманула.
Первый дом появился внезапно — низкий, покосившийся, с резными наличниками — когда-то голубыми, теперь облезшими до древесной желтизны. Сами окна были заколочены изнутри, но кружевные занавески всё ещё висели складками, будто хозяйка только что их поправила и вышла к колодцу.
Люба подошла к нему, заглянула внутрь, посветила фонариком от телефона — внутри все так, как она себе и представляла: посреди печь, пара скамеек, стол со скатертью, на ней даже что-то стояло, кажись, ваза с засохшими палками, около печи глиняные горшки, а дальше что-то пролежало по помещению с ревом и поднялась пыль. Люба чуть кашлянула и протёрла глаза.
— Дурацкая кошка… — сказала она, а затем добавила, — либо крыса. Жуть, если всё-таки крыса, слишком крупная будет. — И встрепенулась от собственных слов.
На завалинке лежал резной валёк, которым только белье колотить. Женщина провела по нему пальцем — шершавое, но выглядело свежо, будто им ещё вчера пользовались.
Дальше широкая улица шла под уклон. Справа избы постарше, рубленые «в лапу». А вот слева уже более поздние, из шлакоблока, с кривыми верандами и шиферными крышами.
В одном дворе стояла баня-чёрнушка. Люба рискнула подойти — дверь перекосило, изнутри веяло холодом, дымом и чем-то сладковатым. Она поймала себя на том, что прислушивается. Уши все время подрагивали, но зазря: в деревнях-то всегда есть звук, то курица закудахчет, то калитка скрипнет, то издалека соседи ругаются через забор. А тут тишина, ни комарья, ни мух, ни ругани.
Колодец оказался в конце улицы, чуть на склоне. Его украшал длинный костлявый журавль с перевязанным тряпицей «коленом». Несколько вёдер валялось рядом, с пробитым ржавчиной дном и боками. На срубе кто-то ножом вырезал: «Мак поспел. 1957». Чуть ниже ещё надпись: «Не ходи, не пущу». Любины глаза округлились, она оглянулась и достала диктофон.
— Экспедиция… населённый пункт Маков Яр… предположительно выселен в начале двухтысячных…
Голос её звучал чужим и ровным. Ветер вдруг поднялся со стороны холма и принёс сладкий запах — так пахнут маковые коробочки, если их растереть в ладонях. А Люба уж это знала не понаслышке — все детство в бабушкином огороде срывала мак и давила его в руках, а когда хворала, то баб Зоя ее отваром из этого же мака и отпаивала.
Холм за деревней она увидела сразу. Он был не высокий, скорее просто увал, но уже весь покраснел.
Столько мака она не видела никогда: он рос густо, тесно, как сорняк на огороде, стебли шуршали друг о друга, бутоны все время сталкивались. Люба провела рукой по нежным цветкам на высоких тонких ножках, те поддались движению.
Когда солнце стало клониться, женщина услышала хлопок. Не как если что-то упало, или старые створки закрылись ветром, или что-то лопнуло, как перетянутый шарик: это был ладонный хлопок.
В детстве они играли так на улице, становились в круг.
— А на горе рак… — начинала тётка Зина и все смеялись, да хлопали в ладоши на определенных словах. Теперь было не до смеха.
И снова хлопок. Один. Второй.
Хлоп.
Хлоп-хлоп.
Хлоп.
— Какой-то ритм? — прошептала Люба, замерев на месте. Хлопки продолжались, она крутила головой по сторонам, как сова, отыскивая источник звука. — Есть тут кто? — не выдержала, да крикнула. Ответа не было, только мак шевелился от ветра. Пара минут тишины и снова хлопки.
Они появились, когда солнце поцеловало землю. Сначала то были силуэты — тонкие, едва различимые, женские…
Девицы медленно вытекали на поляну из ниоткуда. Люба осмотрела их — в длинных домотканых рубахах, подолы в мелкую красную вышивку, опоясанные тканевой веревкой, с венками из маковых стеблей на головах, волосы длинные, распущенные, у всех ниже пояса, а на белых кукольных мордашках крупные черные глазища. Они не смотрели на Любу, вставили в круг, дожидаясь, пока каждая займет свое место. И на ногах ничего не было: ни лаптей, ни сапог, а сами ступни их были по щиколотку в земле.
— Уж вы девки… — прошептала одна из них, с темными волосами и голос ее показался слишком груб и сух для миловидной внешности. — Вы боярки… — хрипло крикнула она и хлопнула в ладони. Остальные подхватили.
Хлоп.
Хлоп-хлоп.
Хлоп.
Земля под ногами Любы чуть дрогнула — ритм был старый, хороводный. Казалось, Люба и сама его знает — в школьные годы нередко высылала в ансамбле, и танцевала, и пела, и на ложках играла. В какой-то момент ей начало казаться, что она с ума сходит от дурманного запаха, достала диктофон и снова нажала на кнопку записи. Если кажется — то ничего не запишется, лишь ветер, да тишина, а если нет — то и хлопки, и песни, и голоса, все останется.
Женщина оглянулась на деревню, вечер сгущался, наступали сумерки, в некоторых домах загорелся свет. Люба повернулась обратно, в кругу хоровода появился юноша — совсем молодой, в ситцевой рубахе — такие продавали на ярмарках ещё в нулевых «под старину». Он смотрел куда-то мимо них, мимо девиц, мимо Любы — в поле.
— Не выпустим пана… — пропели девушки и круг начал вращаться. Сначала медленно, словно лениво, и мак склонялся, будто кланялся им.
— Пане… — протянула девушка. — Мак поспел?
— Поспел. — Он медленно кивнул головой.
— Пахать поедем… — сначала последовал смех, а затем хоровод ускорился.
Люба хотела сделать шаг назад, но не смогла, ноги её стояли в земле, а земля была мягкой, теплой, как будто недавно вскопанной.
Земля под маками была вспахана кругами, старые борозды пересекали новые и в каждой — белели кости.
— Жать поехали… — пропели девушки.
Парень пошатнулся, его и без того белая кожа становилась прозрачной и через неё проступали тёмные семена. Маки. Они пробивались отовсюду — из плеч, груди, из глазниц, а он все улыбался. Зелёные стебельки тянулись вверх, а девушки смеялись, так глухо, в нос, а когда на стебельках распустились красные цветки и вовсе начали хохотать и хлопать в ладоши.
— Не выпустим… — пели они.
— Не выпустим пана с карагода…
Люба смотрела на их лица и вдруг начала узнавать. Вот эта — как продавщица из сельпо, которая всегда угощала ее конфетами и жвачкой, когда Люба была малышкой. Та — точь-в-точь учительница труда. А у самой старшей — лицо её покойной бабушки по материнской линии, только значительно моложе, словно сбежала с чёрно-белый фотографии, которую Люба всю жизнь видела у бабушки на прикроватном столике. Она хотела закричать, но открыла рот и… Ничего. Немой ужас, руки затряслись, слезы накалились на глаза и побежали горячими дорожками по щекам.
И тогда одна из девушек повернула голову, медленно и словно со скрипом.
— Новая панна… — сказала она.
Круг остановился, хлопки и смех стихли, тишина стала густой, Люба слышала, как собственная кровь пульсирует в висках.
— Встань у ряд.
Ладони её сами поднялись.
Хлоп.
Хлоп-хлоп.
Хлоп.
— Не выпустим… — весело пели девушки.
— Не выпустим…
И Любу вдруг осенило — это не просто игра, это жатва. Диктофон записал последнюю фразу, прежде чем ночь накрыла холмы:
— Так мы игралися… Весело было нам играться…
Утром дорожники проезжали мимо. Один за рулём, другой в окно глядит.
— Надо бы точку на карте поставить. Место приметное. — Сказал тот, увидев красный покров маков на холмах.
— Да и так вроде есть. — Пожал плечами другой. — Тут же деревня была… Маков Яр вроде.
— Ну-ка, глянем. — Удивился первый, открываю книжку с картой местности. — Так-так, это мы сейчас где проезжаем?
— По Усолке ищи — вдоль нее не так много деревень.
И они поехали дальше, а в маках тем временем хлопали в ладоши. И если в конце августа открыть окно машины — можно почувствовать сладкий запах, тогда лучше не останавливаться, потому что если выйти и прислушаться, то можно услышать, как женский голос ненавязчиво зовёт:
— Панна… Встань у ряд.
