Костровик

За пару часов до полуночи Олежка сбежал из дому и отправился в лес искать папоротник.

Клад? Какой клад? Не нужен был ему клад, а золота он отродясь не видывал. Но вот слышать Олежка хотел, да так, чтоб не приходилось вечно головой вертеть, выясняя, кто и откуда говорит или другие звуки издаёт. Ещё в детстве от кори оглох на левое ухо, а правым приобрёл тугоухость. Звуки-то и речь, по сути, разбирал, но всегда мечтал слышать всё-всё-всё: шёпот листьев осин на опушке, кваканье лягух в пруду, соловьиную трель, урчание матёрого кота, устроившегося на груди. Вон, соседская коза по имени Егоза, по слухам, умела погоду предсказывать своим блеяньем — дескать, если «меее», то погода ясная будет, а коли «беее», то жди дождя. Да только Олежке и то, и другое едино было, а так хоть лично бы проверил, не дурит ли ему голову дочка конюхова, Катюша…

В лесу было темно, сыро. Пахло землёй и хвоей. Неподалёку, на опушке, жгли костры, и на фоне неба плясали оранжевые отсветы. Олежка брёл наугад и споткнулся о маленький, в ладонь шириной, пенёк. Растянулся на траве, охнул, потирая ногу, огляделся.

Вокруг ни души.

— Дурной пень! — выругался Олежка.

Вдруг пенёк дёрнулся, покатился клубком. Потом подпрыгнул, фыркнул, развернулся в воздухе и превратился в существо ростом с голубя — тощее, лохматое, с глазами-искорками. Оно зевнуло, почесало брюшко и уставилось на Олежку огоньками вместо глаз.

— Сам ты пень, а я Костровик, — рявкнуло существо. — Жду тут, видите ли, спокойно и никому не мешая, пока костры тама догорят, — покрытая мхом ручка махнула в сторону опушки, — а, между прочим, в этом году прям отвратительно их жгут, берёзку с осинкой почём зря мешают, ведь та трещит токмо и горький дым даёт… Э-э-э… О чём это я? А! Жду, никому не мешаю, как вдруг ты, длинный, тут шастать начинаешь и по голове ногой стучишь. Надо чего?

— Что?

— Чего надо, дылда?!

— Папоротник ищу, где цветёт.

— Зачем?

— Слышать хочу. Как все. И даже лучше.

Костровик задумался. Задумчивость у него выглядела так: втянул голову в плечи и начал монотонно гудеть и из стороны в сторону раскачиваться. Раскачивался так с минуту, потом встрепенулся, головушкой потряс.

— Я знаю, где цветёт.

— Что?

— Ну ты и глухомань. Знаю, говорю, где цветёт! Но ты мне сначала уголёк из самого большого костра с опушки принеси! Тогда покажу! Понял, длинный?!

Олежка кивнул и тут же кинулся к деревне. Костёр полыхал на холмике, вокруг плясали, пели и водили хороводы деревенские. Олежка полюбовался, как волосы девиц в отблесках сверкают. Катюша смеялась от души, готовясь через костёр сигать.

Олежка подошёл, делая вид, что хочет дров подбросить, и вытянул палкой один уголёк. Подхватил и вернулся к Костровику, перекидывая из руки в руку, чтоб не ожгло.

— Держи.

Костровик выхватил уголёк, чуть ли не пуская искры из глаз от жадности. Заглотил, зажмурился от удовольствия — аж дым из ушей пошёл! — и промурлыкал:

— Хорош уголёчек. Вкуснотища! А какой сочный, м-м-м, и свежий!

Не успел Олежка спросить, каким образом уголёк может быть сочным, как Костровик махнул рукой — кусты раздвинулись, открыв полянку позади него. Посередине сиял папоротник с маленьким, золотым цветком, от которого шёл тёплый свет, как от печки в бабкином доме.

Олежка шагнул ближе, склонился на цветком и загадал желание. Цветок раскрылся.

И мир наполнился звуками. Олежка услышал, как дышит земля под ногами, как соки бегут по стеблям растений, как корни деревьев шевелятся в почве и переговариваются между собой, как в листве напевает ветер и как трещат костры. Он слышал всё. Даже лису в чаще, что учила лисят охотиться, а те, вместо того чтобы слушать, начали гоняться друг за другом с весёлым тявканьем да хватать зубками мамку за хвост. Даже старую сосну, что скрипела в жалобах на короеда, а короед, сидя внутри, приговаривал: «Какой вкусный ствол, грех жаловаться». А ещё соседского петуха, который предвкушал, сидя на насесте между своих кур, как разбудит полдеревни в четыре утра. А ещё коров, а ещё котов и собак…

А ещё он слышал, как Костровик за его спиной тихо-тихо смеётся.

Олежка покачал головой, чтоб привыкнуть к оглушающим звукам, а потом обернулся.

— Ну всё, — шептал Костровик с искрящимися от самодовольства глазами. — Теперь ты мой должник на три года, до самой своей свадьбы. Каждую купальскую ночь будешь по три уголька на это место приносить. Из трёх разных костров. Понял, длинный? А теперь беги без оглядки, чтоб духу твоего здесь не было, пока лесные твари тебя не заприметили.

Костровик тут же исчез, будто и не было его. Как сквозь землю провалился, только две маленькие искорки потухли в траве да запах горелой листвы повис в воздухе.

Олежка рванул на опушку и до самого утра плясал и веселился, с упоением слушая всё, до чего дотягивался его невообразимый слух.

Утром возвращался домой позже всех. Услышал, как соседка, подглядывающая в окно из-под занавесок, проворчала: «Опять этот оболтус шляется где попало». Зайдя в дом, услышал, как отец прошептал: «Ремня бы ему, да лень вставать».

Олежка заглянул за печку. Отец храпел наверху, пребывая в сонной неге и даже не думал глаз открывать. Вдруг откуда-то издалека одновременно с храпом донёсся отцовский голос:

— Ох, Дуся, ты моя Дуся…

«Неужель я и мысли слышу теперь?» — удивился Олежка.

В тот же момент он вспомнил про козу. Выскользнул из дома, к сараю подкрался соседскому.

Стоит слушает и слышит вдруг странный голос, на человеческий похожий и не похожий: «Дождь пойдёт сразу после полудня… Кого там нелёгкая несёт? Сено давай, коль пришёл, юродивый!»

Олежка решил всё проверить и, подкинув Егозе сена, отправился спать на сеновал.

Проснувшись аккурат в назначенное время, он выглянул наружу.

Дождь и вправду шёл.

Всю неделю Олежка ходил с безумной улыбкой и слушал. Слушал и слушал. Однако если слушать природу и живность всякую было приятно, то мысли человеческие оказались на удивление скучными.

Сосед постоянно думал о бражке, жена соседа думала о том, что сосед слишком много думает о бражке и вообще не думает о ней, не утешает и не греет холодными ночами (тут Олежка краснел как рак), в отличие от отца Олежкиного и попа, которые тайком встречались с ней на сеновале, причём, каждый в строго отведённые дни недели. Поп, проходя мимо дома, думал о том, как бы незаметно почесать запотевшую спину и помочь соседу перестать пить бражку да надоумить заботится о Дусе, а то больно уж сил много высасывает, шельма…

И каждый житель деревенский думал вот так — лишь о делах повседневных да амурных.

К концу недели Олежка сел на крыльцо, зажал уши ладонями и застонал. Чужие мысли всё равно лезли без спроса. Теперь Олежка знал, что его младшая сестра тайком подкармливает котёнка за домом, а отец всё знает и смотрит сквозь пальцы, что конюх храпит похлеще коней, что дочь его, Катюша, мечтает о новых черевичках, что пресловутая коза Егоза на самом деле считает людей удивительно глупыми существами… Тайны всех вокруг предстали перед Олежкой как на ладони.

— Ну и подарочек. Три года. А потом-то что?

Никто не ответил на отчаянный вопрос. Только где-то в лесу Костровик, сытый да довольный, икнул и заснул в корнях папоротника. Ему снился огромный вкусный костёр и глупый длинный парень, который будет таскать ему угольки до самой свадьбы. А свадьба эта, Костровик знал точно, случится ещё ой как не скоро, потому что Олежка теперь слышал всё, что думают о нём девушки.

К слову, мало хорошего.