Виртуозы

На веранде прибрежного кафе «Золотая кефаль» сидел Жора. На нем были синие потрепанные джинсы , белая майка с изображением акулы, массивная золотая цепь и белоснежная улыбка, купленная в кредит. Жора олицетворял собой чистокровный сочинский нахрап: он продавал отдыхающим воздух, упакованный в банки с надписью «Дыхание дельфина», причем делал это с таким лицом, будто делал одолжение всему человечеству. За соседним столиком его знакомый, Артур, настраивал свой тенор-саксофон «Selmer». Он привез из Ростова-на-Дону не только свой прекрасный инструмент, но и непринужденную грусть Левбердона. Когда он выдувал первые ноты, море затихало, а шашлычник Сурен начинал плакать прямо в маринад. Это был чистый, как слеза контрабандиста, папин джаз — с надрывом, синкопами и запахом раков.

— Жора, я извиняюсь, но твой бизнес-план — это полное фуфло, — раздался со стороны кухни голос тети Сони. Она приехала из Одессы подлечить нервы, но в итоге возглавила местный общепит.

— Ты хочешь сделать мне вырванные годы с этими дельфинами? Нам нужен валовый продукт, а не этот цирк на дрожжах.

— Тетя Соня, ради Бога! — Жора всплеснул руками, едва не сбив официанта.
— В Сочи сейчас сезон! Люди хотят сказку. Я им даю сказку! Одна банка — пятьсот рублей. Чистая прибыль!

— Шо ты мне шлешь эти дешевые понты? — Тетя Соня вышла на веранду, обмахиваясь веером, как королева на покое.
— Пятьсот рублей за три кубических сантиметра сквозняка? Не смеши мои сандалии, они и так смешные. Чтобы я так жила, как ты соображаешь! Люди приехали сюда тратить деньги, так надо делать им приятно, а не просто шмонать их карманы. Артур, врежь что-нибудь из Лени Утесова, а то у меня сейчас случится инфаркт микарда от этого гения маркетинга.

Артур вздохнул, поправил шляпу и выдал такой сочный, тягучий ростовский свинг, что даже чайки перестали драться за кусок сухого чебурека. Музыка поплыла над пляжем, смешиваясь с криками «Горячая кукуруза!» и запахом дорогого парфюма. В этот момент к веранде подошел хмурый мужчина в дорогом костюме, явно не по погоде. Это был проверяющий из Краснодара.

— Здравствуйте, — сказал он, доставая блокнот.
— Нарушаем? Где лицензия на торговлю биоресурсами моря?

Жора мгновенно включил сочинский турборежим. Он обнял чиновника за плечи так, будто они вместе крестили детей.

— Дорогой мой! Какая лицензия? Это же благотворительный перформанс в поддержку популяции черноморского анчоуса! Артурчик, добавь огня!

Артур перешел на дерзкий, хулиганский боп. Тетя Соня сокрушенно покачала головой, посмотрела на проверяющего и ласково произнесла:

— Гражданин начальник, вы не смотрите на него, у него в голове три класса и длинный коридор. Присядьте, скушайте за счет заведения кусочек форшмака. Вы же интеллигентный человек, зачем вам портить себе цвет лица об эти формальности?
Чиновник посмотрел на форшмак, послушал прекрасное исполнение Артура, взглянул на сияющего сочинским солнцем Жору и понял, что этот южный конгломерат победить невозможно. Он спрятал блокнот.
Курортный вечер только начинался...

Глава 2.

Чиновник вздохнул, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и сел за столик под глицинией. Форшмак тети Сони обладал гипнотическим свойством: после первой же ложки у проверяющего разгладились морщины на лбу, а после второй — в его глазах появилось забытое детское выражение счастья.

— Ладно, — буркнул он, жуя.
— Допустим, анчоусы. Но музыкальное сопровождение у вас… слишком громкое. Жильцы из санатория «Энергетик» жалуются.

— На шо они жалуются? — Тетя Соня уперла руки в бока.
— На джаз? Да этот джаз — единственное приличное, шо они слышали после отчетного доклада своего главбуха! Артур, не останавливайся, делай человеку красиво.

Артур кивнул и плавно перевел тему в ленивый, бархатный блюз. Настроение на веранде стало густым, как ростовский квас. Жора, почуяв, что тучи рассеиваются, тут же подсел к чиновнику, доверительно придвинув к нему банку с «Дыханием дельфина».

— Уважаемый, как вас по батюшке? Аркадий Валерьевич? Аркадий Валерьевич, вы же человек широкой души, сразу видно — наш, южный! Посмотрите на этот продукт. Это же не просто воздух. Мы берем его на рассвете, в пяти милях от мыса Видный, когда дельфины делают свое первое «пфух». Это эксклюзив для тонких ценителей! Я планирую выходить на международный рынок. Хотите долю в моем стартапе? Чисто за красивое оформление документов?

Аркадий Валерьевич посмотрел на банку, потом на Жору, в чьих глазах отражался весь глянцевый блеск сочинской недвижимости.

— Жора, ты или гений, или тебе пора познакомиться со статьей за мошенничество. Какая доля? У меня проверка из округа на носу.

— Ой, я вас умоляю, — махнула рукой тетя Соня, подливая чиновнику холодного домашнего лимонада.
— Какая проверка? Передайте вашему округу, шо Одесса закрыла этот вопрос еще до того, как они его открыли. Пусть кушают свой валидол и не делают нам нервы. А Жорику доверять нельзя, это правда. У него же в карманах только сквозняк и амбиции. Но форшмак у меня законный, без всякого криминала.

В этот момент джаз Артура сорвался на тревожное, рваное фортиссимо. К веранде, цокая шпильками по гальке, приближалась дама в огромной соломенной шляпе и солнцезащитных очках размером с блюдца. В руках она держала банку Жоры, но без крышки.

— Проклятые спекулянты! — закричала она еще с набережной, привлекая внимание зевак.
— Где этот сочинский мачо? Мой муж вдохнул вашего дельфина и теперь третий час не может остановиться — поет исключительно песни Газманова и требует купить ему гидроцикл!

Жора мгновенно растерял весь свой нахрап и попытался слиться с кустом олеандра. Тетя Соня победно посмотрела на него, а дядя Боря понимающе заиграл похоронный марш в стиле диксиленд.

— Дамочка, ша! — Тетя Соня вышла на передовую, заслонив собой вяло маскирующегося под куст Жору.
— Шо вы так кричите, будто у вас отнимают последнее здоровье? Вы же портите весь наш культурный бэкграунд.

— Какое здоровье?! — Курортница сорвала очки, под которыми горел праведный гнев жительницы Сургута.
— Мой Валера — начальник бурового участка! Серьезный человек! А сейчас он сидит на пирсе в одних плавках, орет „Мои мысли — мои скакуны“ и пытается оседлать надувной банан!

Артур в этот момент очень вовремя с импровизировал на саксофоне кавалерийский галоп. Курортница яростно зыркнула в его сторону, но ростовский интеллигент лишь вежливо приподнял шляпу.

— Мадам, остановите фонтан ваших слез, — ласково-примирительным тоном произнесла тетя Соня.
— То, шо ваш Валера вспомнил за молодость и хочет скакать на банане, — это не дефект нашего дельфина. Это у него открылся южный чакрам. Сочи — это вам не тундра, здесь воздух имеет градус! Жора, а ну иди сюда, чтоб ты мне был здоров.

Жора материализовался из зарослей олеандра с такой скоростью, будто его подбросило волной. Нахрап вернулся к нему за долю секунды. Он картинно прижал руки к сердцу:

— Богиня! Вы меня неправильно поняли! Ваша половина переживает естественный кризис жанра. „Дыхание дельфина“ — это же чистый концентрат свободы. Он просто хапнул лишнего на непривыкшие легкие!

— И шо теперь делать? — уже менее уверенно спросила дама, косясь на Аркадия Валерьевича, который с очень важным видом продолжал доедать форшмак.

— Как шо? — Жора победно посмотрел на тетю Соню.
— Нужен антидот! Баланс сил. Тетя Соня, неси наше фирменное противоядие — три порции раков и графинчик ледяного „для сугрева“. А вам, драгоценная моя, я уступаю вторую банку. Но уже с пометкой „Штиль“. Там воздух собран исключительно в тихую погоду, когда дельфины спят. Гарантирую: Валера вдохнет — и сразу начнет цитировать Хармса и проситься в Третьяковку!

— Гражданин Жора! Вы мало того, что торгуете контрафактом, так еще и занимаетесь несанкционированным медицинским вмешательством в организмы отдыхающих!

— Аркаша, не делай из мухи слона, — осадила его тетя Соня, нежно укладывая ему на тарелку добавку форшмака.
— Пусть парень спасает сургутскую интеллигенцию. Дамочка, садитесь с нами. Сейчас Артур сыграет вам такой ноктюрн, шо ваш Валера сам приползет с пирса на запах этих раков.

Саксофон Артура выдал невероятно тягучую, бархатную мелодию в манере Коулмана Хоукинса, в которой слышался шум вечернего Дона и шелест прибрежных камышей. Музыка буквально гипнотизировала. Дама в шляпе вздохнула, опустила банку и нерешительно присела на край стула.
На сочинскую набережную опускался теплый вечер, пахнущий специями, морской солью и легким курортным авантюризмом.

Глава 3.

Затишье перед явлением Валерки дало компании минутную передышку, и тетя Соня, лениво обмахиваясь веером, посмотрела на саксофониста. Артур как раз вытирал мундштук белоснежным носовым платком.

— Вы посмотрите на этого человека, — тетя Соня кивнула в сторону Артура, обращаясь к сургутской даме и притихшему чиновнику.
— Он сидит здесь с таким видом, будто всю жизнь только и делал, шо выдувал меланхолию на сочинских пляжах. А между прочим, Артур еще год назад имел такой ангажемент в этих ихних Дубаях, шо все эмиратские шейхи плакали от его синкоп прямо в свои белые платья!

Артур скромно качнул шляпой, но в глазах его блеснула чистая, как донская волна, гордость ростовского разлива.

— Ну, Софа, зачем так громко, — вальяжно протянул он, пригубив остывший чай. — Шейхи не плакали. Шейхи делали свои темные дела. Меня туда сосватал один знакомый продюсер — обещал золотые горы, пятизвездочный отель и публику с бриллиантами вместо зубов. Приезжаю я в этот их Дубай. Жара такая, что наш ростовский старый базар в июле покажется филиалом Антарктиды. Вокруг стекло, бетон, и кондиционеры лупят так, что у моего сакса чуть клапана не поотлетали.

— И где же вы там играли, Артур? — заинтересовался Аркадий Валерьевич, временно забыв про протокол.

— В самом приличном месте, дорогой мой, — Артур приосанился.
— В роскошном лаунж-баре на сорок втором этаже, с видом на этот их залив и самую высокую башню. Вокруг сидят солидные господа в золотых часах, курят кальяны и пьют коктейли по цене хорошего подержанного „BMW“. И вот выхожу я. Весь в белом, инструмент сияет. Продюсер мне говорит: „Артур, играй им фирменный эйсид-джаз, чтобы было богато и модно“.

Артур вздохнул и погладил саксофон:

— Ну, я и выдал. Первые две недели играл им этот их модный лаунж — ну тоска же смертная, ни уму ни сердцу, чисто фоновый шум для пересчета бабла. А на третью неделю у меня внутри проснулся Ростов. Левбердон проснулся, понимаете? Когда за столиком напротив сели какие-то наши бывшие соотечественники, ставшие внезапно крупными инвесторами, я не выдержал. Отрезал этот электронный бит и как врезал чистый, сочный, хулиганский ростовский свинг с переходом в старую добрую классику! С надрывом, со слезой, так, чтоб душа сначала развернулась, а потом обратно завернулась.

— И шо арабы? — вытаращила глаза дама из Сургута.

— Арабы сначала застыли с кальянами во рту, — усмехнулся Артур. — Они же такого темперамента сроду не слышали. У них же там всё по линеечке, всё стерильно. А тут — живой ростовский напор, папин джаз вперемешку с казачьей тоской! Один шейх, из главных спонсоров заведения, так проникся, что подошел, снял со своего плеча этот их роскошный плащ — абайю или как ее там — и накинул на меня. И лично выписал премию в пять тысяч долларов. Кричал: „Я Аладдин, но этот саксофон — настоящая лампа с джинном!“.

— Так если всё было так шоколадно, чего ж ты вернулся к нашему сочинскому шашлычному дыму, Артур? — с хитрой улыбкой спросил Жора.

— Потому что в этом вашем Дубае нет души, Жорик, — отрезал Артур.
— Там всё искусственное. Даже острова из песка насыпали. Я 2 месяца пожил, посмотрел на эти небоскребы и понял: если я еще неделю не увижу нормальную раковую шейку, не пройдусь по Большой Садовой и не послушаю, как матерятся рыбаки на набережной, у меня просто высохнет трость. Джаз нельзя играть на искусственном песке. Ему нужен базарный напор, соленое море и вот такие безумные люди, как вы все.

Артур подмигнул Аркадию Валерьевичу, поднес саксофон к губам и выдал короткий, но такой пронзительный виртуозный пассаж в манере Эрика Мариенталя, в котором восточные мотивы Дубая плавно и иронично перетекали в «Левый берег Дона». В этот момент со стороны пляжа послышался топот и зычный мужской бас, выводящий: «Аааа-эскадрон моих мыслей шальных!..»
К веранде приближался Валера.

Глава 4.

Валера ворвался на веранду как цунами: в мокрых плавательных шортах, с надувным резиновым бананом под мышкой и горящим взором сургутского первопроходца.

— Газманов — это сила! — пробасил он, победно оглядывая присутствующих.
— Надя, ты чего тут расселась? Там на море такой закат, а ты форшмак трескаешь!

— Валера, сядь, не позорь мои седины! — всплеснула руками жена.
— Тут приличные люди, проверяющий из Краснодара, а ты как дикарь с пляжа!

Но Артур, у которого за плечами был колоссальный опыт работы с нетрезвыми шейхами и буйными ростовскими бандитами, мгновенно оценил ситуацию и понял: тормозить этот локомотив бесполезно — его нужно возглавить. Он переглянулся с Жорой, сделал глубокий вдох и выдал резкий, кавалерийский пассаж, идеально попав в тональность Валериных мыслей.

— Опа! — Валера замер, его сургутская душа встрепенулась от мощного звука.
— Мужчина, а ну-ка врежь еще раз!

— Валера, для хорошего человека из нефтеносных районов у Ростова всегда найдется пара правильных нот!
— Жора сочинским жестом гостеприимства пододвинул сургутянину стул.
— Артур, давай нашу, дубайскую версию!

И Артур дал. Он взял знакомый каждому рожденному в СССР мотив «Эскадрона», но переработал его в сумасшедшем, рваном темпе нью-йоркского бибопа, добавив туда немного арабской роскоши и левобережного хулиганства. Саксофон буквально разговаривал, бросая вызов. Валера вызов принял. Он швырнул резиновый банан в угол, оперся одной рукой на столик Аркадия Валерьевича и запел. Это был не просто вокал — это был рев раненого мамонта, в который вложили всю тоску по заснеженному Сургуту и весь восторг от сочинского солнца:

— Мои мысли-и-и… мои скакуны-ы-ы! — выводил Валера, чеканя шаг прямо по деревянному настилу веранды. Артур тут же подхватил его, отвечая на каждую строчку виртуозным, взрывным соло. Саксофон взлетал на самые высокие ноты, имитируя ржание породистых донских коней, а затем плавно опускался в бархатный, качающий ритм.

— Словно искры зажгут эту ночь! — гремел Валера.

— Та-ра-ра-рам, пам-пам! — отзывался в контрапунктах инструмент Артура, добавляя в суровую сибирскую песню сочный джазовый колорит. Тетя Соня не выдержала и начала отбивать такт серебряной ложкой по хрустальному бокалу.

— Артур, делай ему форте! Да дай ты ему высказаться, у человека же тридцать лет вечной мерзлоты за плечами, дай ему оттаять!

Вокруг веранды «Золотой кефали» начала собираться толпа отдыхающих. Прохожие застывали с открытыми ртами: на сцене разворачивалось невиданное шоу — мокрый сургутский буровик в экстазе выдавал патриотический рок, а саксофонист в шляпе, игравший для арабских королей, аккомпанировал ему так, словно они всю жизнь выступали на арене «Мэдисон-сквер-гарден». Даже строгий чиновник Аркадий Валерьевич незаметно для себя начал притопывать лакированной туфлей в такт этому безумному свингу. Сочинский нахрап Жоры, ростовский класс Артура, одесский авторитет тети Сони и сургутский напор Валеры слились в единый, оглушительный курортный джаз.

Когда Валера на финальном аккорде упал на одно колено и затянул протяжное «…над землей!», Артур выдал такую невероятную, космическую трель, что публика на набережной взорвалась овациями, а Сурен из шашлычной начал аплодировать прямо шампурами. Валера, тяжело дыша, вытер лоб, подошел к Артуру и крепко пожал ему руку:

— Братуха… Я в Дубае вашем не был, но твой сакс — это просто вышка. Сто метров проходки без ремонта!
— Взаимно, Валера, — улыбнулся уставший, но довольный Артур. — Из тебя вышел бы отличный джазовый фронтмен для нашей ростовской филармонии.

Глава 5.

На веранду «Золотой кефали» опустился густой сочинский вечер, окрасивший море в цвет дорогого коньяка. Столы сдвинули в один большой круг. В самом центре этого архитектурного ансамбля возвышалось огромное эмалированное блюдо с ростовскими раками.
Они были сварены по секретному рецепту Артура — с укропными зонтиками, лавровым листом и капелькой донской дерзости. Паровозный дым от этого натюрморта поднимался к виноградным лозам, заставляя уличных котов сдаваться без боя. Аркадий Валерьевич, проверяющий из Краснодара, сидел уже без галстука. Галстук бережно повязали на шею надувному банану, который сидел на соседнем стуле как полноправный член комиссии.

— Так, Жора, — Аркадий Валерьевич аккуратно, по-прокурорски, надломил шейку крупного рака. — По поводу твоего дельфиньего стартапа. Юридически это, конечно, чистой воды художественный свист. Но фактически… Валера, как твое самочувствие?

Валера, завернутый в махровое полотенце, сидел счастливый и умиротворенный. От его недавнего газмановского буйства не осталось и следа. Двойная порция форшмака и джазовая терапия Артура сотворили чудо.

— Аркаша, друг мой краснодарский! — благодушно прогудел Валера.
— Какое мошенничество? Я вдохнул — у меня как будто третий глаз открылся! Я три года в Сургуте так не пел. Жорику надо премию дать от министерства курортов и туризма.

— Вы слышите, шо говорит этот золотой человек из недр сибирских? — Тетя Соня победно обвела всех взглядом, разливая по бокалам ледяной домашний лимонад «с секретом».
— Какой криминал, Аркашенька? Жора просто продает людям хорошее настроение. А за хорошее настроение в Сочи еще никого не сажали, иначе тут бы весь город сидел, начиная от таксистов и заканчивая дельфинами. Кушайте раков, пока они не стали воспоминанием.

Артур играл убаюкивающий ресторанный джаз — тот самый, под который в Дубае шейхи забывали про цену на нефть.

— В Ростове говорят так, Аркадий Валерьевич: если проблема решается за столом с раками, то это не проблема, а просто хороший повод для знакомства. За ваше здоровье и за честную инспекцию!

Чиновник вздохнул, зажмурился от удовольствия, отправляя в рот сочное раковое мясо, и махнул рукой.

— Ладно. Пишу в отчете: „В ходе выездной проверки биоресурсов Черного моря нарушений не выявлено. Проведен мониторинг акустического фона. Фон признан высокохудожественным“.

— Наш человек! — Жора сочинским нахрапом тут же подмигнул Аркадию Валерьевичу и грохнул на стол еще две банки „Дыхания дельфина“.
— Это вам, Аркадий Валерьевич, лично от фирмы. Презент для окружного начальства. Скажете — инновационная кубанская ароматерапия. Они вам за это еще одну звезду на погоны повесят!

Набережная шумела, море ласково лизало гальку, а на веранде «Золотой кефали» царил абсолютный, эталонный южный мир.
Одесский авторитет, ростовский талант, сочинский напор и сургутский размах нашли свою идеальную точку равновесия.

Глава 6.

Артур отложил саксофон и посмотрел на притихшего Валеру сквозь дым от ростовских раков. Взгляд его стал серьезным, глубоким — так смотрит мастер на подмастерье.

— Ты спрашиваешь, Валера, почему твой Сургут так круто лег на мой саксофон? Почему дубайские шейхи плачут, а наши менты ладошами в такт хлопают?
Да потому что джаз джазу — рознь. Есть две большие разницы между тем, как эту музыку играют за океаном, и тем, как её выстрадали у нас...
Я много раз был в Штатах, и моя музыкальная жизнь складывалась весьма неоднозначно... Как по мне, джаз в Америке — это приёмыш, за которым, конечно, ухаживают. Ведь, как-никак, он у них — это национальное достояние. Но он не родная кровь! Вроде бы парадокс. Попробую тебе объяснить...
У нас джаз, всё-таки, — это не самый популярный вид искусства, скорее, я бы даже сказал, музыка для музыкантов. А там это обыкновенные будни. Среди наиболее престижных музыкальных жанров джаз там окажется в хвосте очереди.
И эта многочисленная армия джазменов, от новичков до высокопрофессиональных музыкантов, приравнивается в социальном плане где-то к таксистам, швейцарам или официантам. Их огромное количество, и они любят своё искусство, но это не сулит им ни славы, ни почёта, иногда даже денег... Везет лишь единицам.
Ещё меня поразило в Нью-Йорке огромное количество джазовых клубов, в которых выступают как новички, так и звёзды. У новичков, увы, дальше клубов дело обычно не идёт. А концерты в нашем понимании — это вообще вещь довольно редкая.
И самое главное: здесь никого ничем не удивишь, и чтобы пробиться, обратить на себя внимание, надо работать до усрачки. Здесь очень много музыкантов уровня Чика Кориа, Маркуса Миллера или Майкла Брекера. Как-то мы с одним знакомым зашли в какой-то не очень известный клуб. Я просто офигел от одного молодого пианиста. Клянусь, он играл лучше, чем Оскар Питерсон. Так он отыграл свой получасовой сет, шагнул в толпу и испарился... Я-то и имени его не запомнил. Просто парень лет двадцати в потёртых джинсах. У нас такой музыкант затмил бы многих наших именитых джазовых звёзд. Здесь он ноль. Это американские парадоксы...
Позже, я тоже решил поиграть и пришёл на джем-сейшен в один из известных клубов.
Меня поразило, что каждый музыкант воспринимает джем не только как возможность поиграть и пообщаться, а как возможность получить хорошую работу и познакомиться с известными продюсерами. Поэтому они играют, отдавая все силы, тем более играть дают только один раз. Одну вещь. Музыкантов вызывают по списку, и ты не знаешь, с кем ты будешь играть и что будет исполняться. Абсолютно! Это очень острая ситуация. И если ты не готов — лучше уйти... Конечно, если ты облажаешься, тебе никто ничего не скажет: мило улыбнутся и скажут: «О-кей, вери найс!» Но это будет означать, что ты провалился, что ты не знаешь дела, и на тебе поставят крест, временно, конечно. Я на своём джеме дождался своей очереди, сыграл вроде бы неплохо, на вдохновении. Тему которую нам сказали сыграть я знал, коллеги-музыканты тоже не подкачали. Очень понравился басист, молодой итальянец, игравший на пятиструнном безладовом басу, ну, прямо второй Жако Пасториус. Потом присели с ребятами в баре, и подошёл мужик, как потом выяснилось — продюсер очень известного певца, поинтересовался, кто я, откуда. Когда узнал, что я из России,- моментально свалил. Видать, любят нас там очень...
Но продолжу свою мысль. Музыкант в Америке должен нравиться. Угрюмые зазнайки, которые вечно хмурятся, здесь не в почёте. С публикой надо дружить, улыбаться во весь рот, общаться и шутить. В отличие от нас, слушающих джаз в филармонии с серьёзно-страдальческим выражением лица. Там под джаз попивают пивко, жуют хот-доги, разговаривают и смеются. А со сцены звучит великолепная музыка...
Вот почему там мало уметь хорошо играть, играть быстро и технично, но надо еще отлично знать джазовую гармонию, иначе тебе придётся не музыку играть, а разносить пиццу или разливать бензин на бензоколонке. Ты должен быть, как там говорят, «найс гай» — то есть приятным парнем. Как для публики, так и для партнёров по ансамблю. Тогда ты будешь иметь успех и тебя будут приглашать музыканты, ведь с тобой приятно работать. Это ещё один из американских парадоксов...

Американский джаз — это чистая геометрия и математика, как безупречный станок, а профессиональное мастерство — это религия. Молодой, никому не известный парень в нью-йоркском джазовом клубе берет трубу и выдает тебе бибоп со скоростью пулемета Максима. У них каждый пассаж — это как швейцарские часы: стерильно и идеально.
Они играют ритмом, они качают тебя за счет идеального грува. Американский саксофонист может выдуть миллион нот в минуту, и каждая будет на своем месте, как патроны в обойме. Это музыка сытого, уличного драйва, это соревнование — кто быстрее, техничнее, выше. Они играют от избытка свободы.
А теперь посмотри на наш, российский джаз, особенно с нашим, южным, ростовским колоритом.
У нас же джаз родился не на хлопковых плантациях, Валера. Наш джаз родился в коммуналках, подпольных кабаках и на привокзальных площадях, где его запрещали так же усердно, как спекуляцию валютой. Поэтому наша техника — она другая. Она идет не от пальцев, она идет от связок и от надрыва. Русский джаз не умеет быть просто техничным. Ему скучно играть сухую математику. Если наш лабух берет сакс, он в него не просто дует — он в него кричит. Понимаешь?
В американском звуке есть лоск, а в нашем — хрипотца. У них — идеальный свинг, а у нас — славянская тоска, еврейский шпиль и казачья удаль, переплавленные в один флакон.
Послушай, как играет американец: он расслаблен, он кайфует. Послушай, как играет наш: он играет так, будто это его последний концерт в жизни, а за дверью уже стоит черный воронок.
Мы трансформировали их синкопы в наши плачущие интонации. В нашей технике звукоизвлечения куча „грязи“ с точки зрения музыкального колледжа Беркли — субтон, передувы, хрипы.
Но эта грязь — лечебная! Это как ил на дне Дона. Без нее звук становится пластмассовым, как дубайский пляж. Поэтому, когда ты затянул своего Газманова, я не стал играть тебе американскую классику.
Я добавил туда нашей, ростовской левобережной копоти. Мы взяли их форму, но вложили туда нашу ментальную вечную мерзлоту и южный нахрап. Они играют, потому что у них есть инструмент. А мы играем, потому что нам нельзя молчать. Вот и вся разница, Валера.
Там — искусство. А здесь — жизнь, завернутая в три четверти такта.

Артур замолчал, пригубил остывший чай и снова взял в руки инструмент. Поднявшись со стула, он поправил шляпу и ладонью попросил веранду замолкнуть. Шум набережной будто послушно отступил на задний план.

— Чтобы ты не думал, Валера, будто я вешаю лапшу на уши, давай возьмем для примера музыку к знаменитой колыбельной «Спят усталые игрушки», которую написал великолепный композитор Аркадий Островский. Это наш русский «джазовый стандарт», его знают все, и дети, и старики, от Калининграда до Сахалина.

Он поднес саксофон к губам, выпрямил спину и принял безупречную, академическую позу нью-йоркского джазмена.

— Послушайте сначала американскую подачу. Чистый стиль Чарли Паркера. Стиль, рожденный на 52-й улице Манхэттена.

Артур закрыл глаза и выдал каскад звуков. «Спят усталые игрушки» мгновенно превратилась в стремительный, рафинированный бибоп. Ноты вылетали из раструба с огромной скоростью — округлые, безупречно чистые, идеально попадающие в микросекундные доли воображаемого метронома. Это была чистая музыкальная геометрия. Мелодия петляла, взлетала к верхним регистрам, рассыпалась на сложнейшие хроматические пассажи и крутилась вокруг главной темы, как дорогой спортивный автомобиль на идеальном треке. В этом звуке был безупречный лоск, дорогой парфюм, прохлада кондиционеров и легкий, сытый цинизм американского мегаполиса. Валера завороженно смотрел на пальцы Артура, которые порхали по клапанам, как лапки испуганного паука. Артур резко оборвал пассаж на высокой, звенящей ноте, выдержал паузу и опустил инструмент.

— Видал? — подмигнул он.
— Это Америка. ФирмА!
Всё правильно, всё по учебнику, качает так, что швейцарские часы сверяют ход. Музыка для головы и для ног, чтобы танцевать.
А теперь, Валера, перелетаем через океан и едем прямиком на ростовский Богатяновский спуск!

Артур чуть ссутулился, расслабил колени, притопнул ногой, задавая ленивый, тягучий темп, и его лицо мгновенно изменилось — на нем появилась та самая южная, мудрая и одновременно хулиганская ухмылка. Он снова заиграл. И это была уже совсем другая музыка. Звук стал шершавым, хриплым, густым, как нефильтрованное пиво. Артур использовал жесткий субтон, его тенор-саксофон буквально дышал воздухом, сипел и стонал. Ноты больше не летели пулеметом — они лениво переваливались, как пьяные портовые грузчики.
Артур намеренно «подъезжал» к каждой ноте снизу, растягивая тональность, добавляя чисто славянский, плачущий надрыв. Мелодия больше не была геометрией — она стала разговором по душам. В ней слышался скрип старых ростовских каштанов, плеск донской волны, смех торговцев со старого базара и тихий плач Мониной скрипки в «Петровском причале». Его саксофон не просто играл — он исповедовался, жаловался на жизнь и тут же, в следующем такте, дерзко плевал в лицо этой самой жизни.

Когда Артур закончил выступление затяжным, хриплым, уходящим в тишину блюзовым стоном, на веранде повисла мертвая тишина. Даже тетя Соня замерла с полотенцем в руках, а у сургутянина Валеры на глазах выступили самые настоящие, честные слезы буровика.

— Вот это… — Валера сглотнул ком в горле.
— Вот это по-нашему. В первом варианте я хотел купить акции фирмы-изготовителя твоего саксофона, Артур. А во втором… во втором я захотел отдать тебе последнюю рубаху и уехать с тобой в тайгу.

— О том и речь, Валера, — тихо сказал Артур, убирая инструмент.
— Америка играет, чтобы показать, как они могут. А наш человек играет, чтобы вылить то, что у него наболело.

Глава 7.

Тишину, опустившуюся после «усталых игрушек», нарушил бесцеремонный грохот со стороны набережной. Прямо сквозь живую изгородь из олеандров на веранду проделся худой мужчина в помятом льняном пиджаке, из кармана которого торчала открытая бутылка виски. На голове у него красовалась растрепанная копна волос, напоминающая взорвавшуюся подушку, за ухом торчала папироса, а длинные, кривые пальцы непрерывно перебирали по воздуху невидимые клавиши.

— Артур! Борух! Mой дубайский невозвращенец! — заорал пришелец с порога, проигнорировав и проверяющего, и ошалевшего буровика.
— Я иду мимо этого сочинского вертепа, слышу твой субтон и думаю: неужели у меня опять белая горячка на почве недосыпа? Или это действительно лучший саксофон Ростова-папы плачет за Одессу-маму?!

— Киря! — Артур впервые за вечер потерял свою вальяжность, вскочил со стула и полез обниматься. — Какими судьбами на этих галерах? Ты же должен был гастролировать с филармонией по Золотому кольцу!

— Филармония — это похоронное бюро для таланта, Артурчик!
— Киря брезгливо махнул рукой и без приглашения усел за стол, мгновенно выудив из блюда самого жирного рака.
— Директор хотел, чтобы я играл им Рахманинова строго по нотам, как честный бухгалтер. А я сказал ему: „Петя, вынь руки из моих карманов, Рахманинов сегодня играл бы джаз!“.
Короче, я уволился прямо в Костроме и уехал сюда — дышать морем и искать приличный инструмент.

— Граждане, это Киря, — представила гостя тетя Соня, которая, как оказалось, знала на этом побережье абсолютно всех, — пианист от Бога, но бабник и авантюрист, каких свет не видывал. Если он садится за рояль, то даже у памятника Ленину на площади начинается тремор в коленях.

В углу веранды стоял старый, потрепанный соленой влагой рояль «Красный Октябрь», на котором по вечерам играли лабухи для нетрезвых караоке-певцов. Киря мазнул по нему взглядом, и в его глазах загорелся нехороший, лихорадочный огонек.

— Артур, — тихо, с придыханием сказал Киря, вытирая пальцы от ракового жира прямо о подол скатерти (за что тут же получил веером от тети Сони), — твоя дудка без хорошего клавишного пинка — это просто труба с дырками. Давай покажем этим сибирским нефтяникам и краснодарским фискалам, что такое настоящий ростовский джаз.

Он встал, подошел к роялю и с грохотом откинул крышку. Проверяющий Аркадий Валерьевич даже вздрогнул.

— Киря, инструмент расстроен, — предупредил Жора.
— Там половина струн от влажности сдохла, а педаль западает с прошлого сезона!
— Жора, не делай мне смешно, — Киря презрительно фыркнул, усаживаясь на хлипкий крутящийся табурет.
— Настроить пианино может любой дурак с ключом. А ты сыграй на расстроенном так, чтобы оно зазвучало как „Стейнвей“ в Карнеги-холле! Для хорошего джаза легкая детонация — это не брак, это, блин, концептуальный шарм!

Он занес свои длинные руки над пожелтевшими клавишами. Веранда «Золотой кефали» замерла в ожидании нового музыкального взрыва.

Глава 8.

Киря, уже занёсший руки над клавишами, замер, так и не коснувшись рояля. В проёме веранды, аккуратно раздвинув ветки олеандра, появился ещё один персонаж. На нём были отутюженные брюки, белоснежная рубашка, застёгнутая на все пуговицы, несмотря на сочинскую духоту, и взгляд человека, который познал все тайны мироздания, но ему запретили об этом рассказывать. Это был Миша — легенда ростовского джазового андеграунда, пианист-виртуоз, чьи пальцы могли выдать тридцать две ноты в секунду, но последние полгода живший в строгом, почти монастырском режиме.
Миша был закодирован. Но не врачами, а своим желанием изменить свою жизнь.

— Боже мой, ещё один с Дона приплыл! — всплеснула руками тетя Соня.
— Мишенька! Ты ли это? Шо это за вид примерного мальчика из консерватории? Куда делись твои кудри? Где твой фирменный перегар, от которого у меня на кухне скисало молоко?

— Здравствуйте, Софья Марковна.
— Арчи, Киря, моё почтение, — негромко, но поразительно чётко произнёс Миша. Голос его звучал как у диктора центрального телевидения, бросившего курить.
— Киря, отойди от инструмента. Ты пьян, твоя левая рука будет опаздывать на сильную долю, а папироса в ухе и виски в твоём кармане оскорбляет мои новые моральные ориентиры.

— Мишаня! — Киря оскорблённо прижал руку к груди.
— Ты посмотри на этого святошу! Полгода назад мы с тобой под этот самый аккомпанемент штурмовали ресторан „Океан“, а сейчас ты мне за долю затираешь? Да у тебя же в глазах вместо джаза — расписание 124-го автобуса Аксай — Ростов!

Миша подошёл к роялю, брезгливо посмотрел на липкий след от рака, оставленный Кирей, и аккуратно вытер клавиши своим идеально чистым носовым платком.

— Джаз, Киря, — Миша сел на табурет, идеально выпрямив спину, как немецкий органист, — это не хаос. И не повод для употребления суррогатов. Джаз — это строжайшая дисциплина, помноженная на абсолютную трезвость ума. Американцы пили бурбон, потому что у них не было нашей глубины. Нам пить нельзя. Наш человек, когда выпьет, начинает играть не джаз, а жалобу в профсоюз.

Валера из Сургута, почувствовав родственную душу (буровики в завязке — это отдельная каста), уважительно приподнялся:
— Слышь, земляк… А если без подогрева, пальцы-то не сведёт? Ну, чисто технически?

Миша даже не повернул головы. Он закрыл глаза, сделал глубокий, кристально трезвый вдох, и его пальцы опустились на пожелтевшую клавиатуру рояля. То, что произошло в следующую секунду, сочинская набережная не слышала со времён Олимпиады. Расстроенный, хриплый рояль зазвучал так, словно его только что доставили спецрейсом из Гамбурга. Миша выдал невероятный, зубодробительный страйд — технику, где левая рука скачет по басам с точностью гидравлического пресса, а правая высыпает наверх искристые, бисерные пассажи.

Это был не просто джаз. Это был джаз человека, у которого скопился колоссальный запас нереализованной энергии. Энергии, которая раньше уходила в недельные ростовские загулы, а теперь, спрессованная стойким желанием не пить, вырвалась наружу через клавиши.
«Красный Октябрь» стонал, словно попал во времена февральской революции, педаль работала как поршень, а Миша сидел абсолютно неподвижно — двигались только кисти. На его лице не дрогнул ни один мускул. Чистая, концентрированная, трезвая ярость виртуоза.

Артур мгновенно поймал эту волну. Он понял, что с таким Мишей шутки плохи — тут нужен не ленивый блюз, а жёсткий, скоростной хард-боп. Саксофон Артура врезался в клавиши Миши как гоночный болид. Они устроили такой невероятный, трезвый и техничный шторм, что Киря, сидевший с бутылкой виски, медленно опустил её на пол.
— Матерь божья… — прошептал он. — Его надо раскодировать, он же нас всех закопает…

Глава 9.

После совместного выступления Миши и Артура атмосфера ресторанного зала мгновенно изменилась, когда на небольшую сцену выкатили второй рояль. Администратор заведения, предвкушая нечто грандиозное, лично включил софиты. За инструментами друг против друга сидели два разных полюса, две разные вселенные — Киря и Миша.
Артур сидел за угловым столиком с чашкой остывающего кофе, предвкушая зрелище.

Первым атаковал Киря. Он был пьян той особенной, куражной пьяноречью, которая либо рождает шедевры, либо крушит мебель. От него пахло виски и вызовом. Киря рухнул на банкетку, с ходу врубил педаль форте в пол и обрушил на клавиши дикое, штормовое вступление. Это был пьяный хаос — левая рука летала по басам, превращая гармонию в сочный, ревущий грязевой поток, а правая сыпала безумными, рваными пассажами в стиле позднего Скрябина. Музыка летела на грани катастрофы, но в ней было столько первобытной энергии, что у зрителей перехватило дыхание.

Миша сидел идеально прямо. Перед ним стоял стакан с чистой минеральной водой. Он дождался, пока финальный аккорд Кири растворится в воздухе, и коснулся клавиш.
Началась трезвая геометрия.
Миша ответил строгой, математически выверенной фугой. Каждый палец работал как швейцарский хронометр. Звук был кристально чистым, прозрачным, с безупречным таймингом. Это был чистый Бах, перетекающий в холодный, интеллектуальный джаз. Ни одной лишней ноты. Только абсолютный, звенящий порядок.

Киря зло ухмыльнулся и пошел в рукопашную. Он перехватил строгую тему Миши и начал её извращать. Он синкопировал баховский ритм, ломал размер, швырял грязные джазовые кластеры чуть ли не локтями. Рояль под его руками стонал и раскачивался. Понимая, что Миша не поддается панике и железно держит темп, Киря решился на запрещенный прием. Не прерывая игру левой рукой, правой он потянулся к своему бокалу, шагнул к чужому роялю и с глухим стуком поставил виски прямо перед летающими пальцами соперника.

— Слишком сухо, Мишань! — хрипло бросил Киря сквозь музыку. — Смажь шестеренки!

Безупречный тайминг Миши дал крошечный сбой. Он замер на долю секунды, глядя на янтарную жидкость, в которой отражались софиты. В зале воцарилась тишина. Артур подался вперед, затаив дыхание. Миша резко, не глядя, левой рукой перехватил бокал, сделал один мощный глоток и с грохотом вернул стекло на лакированную крышку рояля. Его лицо слегка раскраснелось. Он вернул руку на клавиши и взвинтил темп до максимума. Но теперь в его безупречной геометрии появилась дикая, яростная, человеческая эмоция. Лед тронулся.

Они перешли в финальную, сокрушительную атаку. Инструменты сливались в едином звуковом экстазе. Порядок и безумие соединились в шедевр. Удар! Финальный мощный аккорд обоих роялей взорвал зал. Оглушительная тишина на секунду — и шквал аплодисментов. Киря обессиленно упал лбом на крышку рояля. Миша закрыл клавиатуру и уважительно кивнул сопернику.

От дальнего стола величественно поднялась тетя Соня. Она поправила тяжелую шелковую шаль на плечах, подняла бокал с домашним вином, и её голос, густой и бархатный, разнесся по ресторану без всяких микрофонов.

— Ша, молодые люди, ша! Вы все, конечно, сумасшедшие, но имейте уважение к моим седым волосам и этому бедному фаршированному карпу, который чуть не ожил от вашего темпа!
Кирочка, сынок, в твоем хаосе было столько страсти, сколько не снилось всей Одесской консерватории. Мишенька, твоя геометрия — это поэзия, от которой хочется плакать даже налоговому инспектору. Так вот что я вам скажу.
Настоящая музыка — это не когда всё правильно и не когда всё трезво.
Настоящая музыка — это когда у тебя внутри всё переворачивается и ты понимаешь, что ты живой. За вас, мальчики!

Зал дружно поддержал тост звоном бокалов. Слова тети Сони и эхо финала окончательно добили Аркадия Валерьевича. Внутри него сухой бюрократ с разгромным счетом проиграл тому шестнадцатилетнему подростку, который когда-то тайно бегал на концерты и мечтал играть на трубе. Чиновник резко встал. Лицо его горело. Он посмотрел на многостраничный протокол проверки, покрытый строгими министерскими печатями.

— К черту… К черту инструкции! — громко, почти выкрикнув, произнес он.

С сочным хрустом Аркадий Валерьевич с размаху порвал протокол проверки пополам. Затем еще раз. И еще. Мелкие белые клочки министерской бумаги полетели в воздухе, словно праздничное конфетти, оседая на паркет, плечи гостей и в бокалы. Администратор ресторана замер с открытым ртом, а Артур одобрительно поднял свой бокал в сторону чиновника. Аркадий Валерьевич схватил вино и единым глотком осушил его до дна под одобрительный гул зала.

— Эх, гулять так гулять! За счет заведения! — закричал воодушевленный директор ресторана, лично вынося на подносе фирменную настойку.

Миша подошел к роялю Кири и протянул ему рюмку. На его воротнике были расстегнуты верхние пуговицы.

— На тридцать вторых нотах в коде... Ты сдвинул долю. Зачем? — тихо, с уставшей улыбкой спросил Миша.

— Оно само туда прыгнуло. Сердце так застучало, — хрипло усмехнулся Киря.
— Твоя геометрия — она как клетка. Но когда ты глотнул виски... Черт, я думал, ты меня проклянешь.

— В твоем хаосе есть жизнь, — Миша посмотрел на рюмку.
— Без нее все мои ноты — просто чернила на бумаге.

— А твой порядок спас эту жизнь, — серьезно ответил Киря.
— Ты как хребтина. Без тебя я бы просто шумел. Ничья, геометрия?

— Ничья, хаос. За настоящую музыку!

Они залпом выпили и обменялись крепким рукопожатием. К ним подошел сияющий Артур, хлопая парней по плечам. В этот вечер в маленьком ресторане не осталось судей или критиков. Были только люди, объединенные искусством, а рваный протокол на полу стал лучшим комплиментом для музыкантов.

Глава 10.

Утро субботы встретило Артура непривычной тишиной. Сидя на веранде того же самого ресторана с чашкой крепкого двойного эспрессо, он лениво разглядывал залитую солнцем улицу. Вчерашний шторм утих, оставив после себя лишь легкое похмелье у участников и приятное послевкусие у очевидцев. На полу у сцены, которую уборщицы уже привели в идеальный порядок, больше не было клочков разорванного протокола. Но Артур все еще мысленно видел их, кружащихся в теплом свете софитов. Он думал о том, как удивительно переплелись вчера судьбы этих людей. Наблюдая со стороны за безумным поединком своих друзей-пианистов, Артур поймал себя на мысли, что эта дуэль была неизбежна. Музыка всегда отражает нутро человека, а у Кири и Миши это нутро было обожжено общим прошлым, о котором мало кто знал в городе.

Их соперничество началось ровно десять лет назад в стенах ростовской консерватории. Они были лучшими студентами на курсе, но, что еще важнее, они были лучшими друзьями. Точнее, идеальным тандемом. Миша тогда был точно таким же — собранным, педантичным, просиживающим в классах по двенадцать часов в сутки. Он верил, что музыка — это высшая математика Бога, где каждый интервал должен быть выверен до микрона. Киря же был фонтаном идей, бунтарем, который мог посреди академического зачета по Баху выдать импровизационный блюзовый кусок, за что профессура хваталась за валидол, а студенты устраивали овации.
Миша восхищался смелостью Кири. Киря опирался на железную технику Миши. Они планировали создать дуэт, который перевернет представление о современном фортепианном искусстве.
Все рухнуло на Международном конкурсе. Перед самым финалом Киря, перенервничав, ушел в глухой, классический загул и опоздал на жеребьевку. Их дуэт дисквалифицировали. Миша, который ради этого конкурса отказался от стажировки в Вене и репетировал до кровавых мозолей, молча собрал вещи, заблокировал номер Кири и уехал.

С тех пор они не разговаривали. Миша ушел в академическую строгость и холодный, коммерческий, интеллектуальный джаз.
Киря покатился по наклонной кабацкого фьюжна, топя нереализованный гений в алкоголе и марихуане. Их вчерашняя встреча в ресторане была первой за десять лет. И рояли стали их единственным способом высказать всё, что накопилось.

Пока Артур размышлял, дверь ресторана тихо скрипнула. На пороге появился Миша. Он был в свежей рубашке, но без пиджака, а его взгляд казался непривычно мягким. Он кивнул Артуру и сел за его столик.

— Не спится? — спросил Артур, пододвигая к нему меню.

— Пальцы гудят, — ответил Миша, глядя на закрытые крышки роялей на сцене.
— Знаешь, я сегодня проснулся и поймал себя на мысли... что впервые за десять лет спал без ощущения, будто я кому-то что-то должен доказать. Вчера, когда Киря поставил бокал... Я ведь разозлился. А потом понял: он прав. Я столько лет строил вокруг себя стены из правильных нот, чтобы просто спрятаться от той старой обиды.

В этот момент в ресторан буквально ввалился Киря. На нем были солнцезащитные очки, в руках он бережно нес огромный бумажный пакет с горячей выпечкой, от которой шел умопомрачительный аромат корицы.

— Ша, господа присяжные! — хриплым утренним голосом провозгласил Киря, снимая очки и щурясь красными глазами от солнца.
— Тетя Соня передала, что если мы не съедим эти круассаны, она найдет нас и накормит насильно. А ее гнева я сегодня не выдержу.

Киря бесцеремонно рухнул на стул рядом с Мишей и вывалил выпечку прямо на стол. Между вчерашними врагами не было и капли прежней натянутости. Десятилетний лед, растопленный вчерашним алкоголем и общим грувом, окончательно превратился в воду. Артур смотрел на них и улыбался. Он понимал, что вчера произошло нечто большее, чем просто хорошая пьяная драка на клавишах. Это было исцеление. Хаос нашел свою ось координат, а Геометрия наконец-то позволила себе дышать полной грудью.

— Ну что, виртуозы, — Артур сделал последний глоток кофе.
— Какие планы на вечер? Мне кажется, Аркадий Валерьевич из министерства сегодня придет требовать продолжения банкета. Я видел, как он утром искал в интернете, где купить подержанную трубу.

Киря и Миша переглянулись и одновременно рассмеялись.

Каждый из них в этот момент подумал об одном и том же: жизнь удивительно упорно пытается казаться хаотичной, но на самом деле в ней нет ни одной лишней ноты. Вчерашний безумный вечер и это тихое утро — всё было частью единого, огромного и не нами написанного произведения. Мы все лишь исполнители, порой фальшивящие, порой импровизирующие на ходу, но неизменно послушные общему ритму времени.
Впереди был новый день, и, судя по всему, эта музыка только начиналась. Музыка не просто начиналась — она никогда и не прекращалась. Она звучала в шуме просыпающегося за окном города, в случайных встречах и в той необъяснимой лёгкости, с которой человек иногда принимает неизбежность нового дня.

© Copyright: Дмитрий Штурман