Щедрый подарок

Старика я встретил в марте восьмидесятого, в Лиссабоне, в таверне у самого порта, куда заходил иногда. Он сидел у окна, спиной к залу и разглядывал разросшиеся кусты роз за окном и редких прохожих.

– Садитесь, юноша, – сказал он, обернувшись, – у вас вид человека, который ищет собеседника, и у меня - желание иметь собеседника.

Мне сорок два. «Юноша» звучало иронично, но я сел.

– Меня зовут Диего Антониу да Алмейда, – представился он. – Это имя мне выдали в тысяча шестьсот пятьдесят втором, и я до сих пор не уверен, что оно моё.

Я усмехнулся. Он – нет.

Мы стали встречаться. Я заказывал ром, тёмное пиво, если ему хотелось есть – баранье рагу. Он курил трубку с чашечкой из потемневшего рога и рассказывал. Про Тортугу, про капитана Эдварда Мэнсфилда, у которого, по словам Диего, была привычка петь псалмы, когда он вешал пленных. Про то, как в шторм у мыса Тибурон их корабль треснул, будто щепка, и он двое суток болтался на бочке, беседуя с чайкой, которую звал Марией.

– Чайка, конечно, ничего не отвечала, – говорил он, попыхивая трубкой, но и не спорила. Это, юноша, редкое качество для дамы.

Я слушал и не верил, записывал всё в блокнот по своей журналистской привычке, записывал и не верил. Слишком уж всё складно, слишком много деталей: как крепят марсель при боковом ветре, сколько стоила бочка солонины в Порт-Ройяле в тысяча шестьсот девяносто втором, чем пахнет корабль работорговцев.

Иногда он говорил и о том, что было после того, как пиратство закончилось для него где-то на рубеже восемнадцатого века. Он перепробовал многое. Держал в Кадисе лавку колониальных товаров, служил переводчиком при английском консуле в Порту, знал пять языков, Учительствовал в иезуитской школе в Гоа, где преподавал латынь и мореходство, пока настоятель не заметил, что учитель за двадцать лет нисколько не постарел. Плавал коком на угольщиках, копал колодцы, работал корректором в брюссельской типографии, ловил сардину, служил ночным сторожем в португальском музее, где, по его словам, здоровался по ночам с портретами людей, которых знал живыми. Войны прошли мимо его, он не хотел воевать.

– Диего, – я спросил его однажды, – как вы объясните, что вам сейчас триста двадцать восемь лет? Договор с дьяволом?

Он поглядел на меня, глаза у него - серые, выцветшие.

– Нет, не дьявол, а ведьма – это точно, была такая. Как-то меня сильно скрутила лихорадка, мы тогда стояли на Гаити, и местные посоветовали сходить к одной старухе, её все звали Маман Брижит, хотя, полагаю, это не та Маман, не настоящая, но уж ведьма – это точно. Она быстро поставила меня на ноги каким-то отвратительным питьём. Я заплатил ей серебром.

«Хочешь жить долго? – спросила она тогда».

«Кто не хочет, хочу, - ответил ей».

«Это будет стоит много золота».

«По рукам, - согласился он».

Она два дня варила что-то чёрное в железном котле. Потом дала это варево и сказала: «Пей половину и будешь жить, пока не расскажешь всё, что помнишь, пока не освободишь свою память. А расскажешь всё – тогда и умрёшь.

Ты хорошо заплатил мне золотом, очень хорошо, с запасом. Будет у тебя ещё одна жизнь на запас. Если захочешь».

Он выпил половину зелья. Вторую половину плотно запечатал в посудине.

– И что, – вы всё помните?

– Всё, – сказал он тихо. – В том-то и беда.

– Получается, я вам нужен, как слушатель?

– Да, хороший слушатель, если не возражаете.

Я не возражал.

Он рассказывал о Генри Моргане, не о том, каким его изображают в кино, а о том, который писал матери в Уэльс длинные письма, где ни разу не упомянул, чем зарабатывает. О француженке Жакетте, которая переоделась юнгой и продержалась на «Санта-Розе» четыре месяца, пока это ей не надоело.

– Мы её высадили на Кюрасао, она так захотела, – вздохнул Диего. – С сумкой серебра. Мир, юноша, справедлив реже, чем принято думать, но иногда – справедлив.

– Испанский галеон, «Нуэстра Сеньора де лос Ремедиос», - продолжал он, - двадцать шесть пушек. Мы подошли на рассвете, когда солнце било им в лицо. Я был на грот-мачте, у меня заряжен мушкет, я вижу их штурмана, толстого, в красном камзоле, я стреляю, он падает. Наша команда действует быстро и через двадцать минут галеон наш. В трюме – какао, серебро, золото, ткани.

– А в прошлый раз, – напомнил я, – вы говорили, что штурман успел выстрелить первым и вы получили пулю в бедро.

Диего поглядел на меня.

– Правильно, юноша. И это тоже было. Просто это было в другой раз, галеонов много, штурманов много, пуль ещё больше.

Он закатал штанину. Над коленом, на сухой коричневой коже, был шрам – белёсый, длинный, с рваными краями.

Рассказов множество и я стал вести записи не только на бумаге, но и на диктофон. В этом старике было такое, отчего мой скептицизм давал трещины, Он ни разу не сбился в датах. Ни разу не перепутал имён.

Была у него семья и не одна. «Я похоронил трёх жён и семерых детей. Не всех от старости, иных от чумы, иных от глупости, а последнюю дочь – от родов, в тысяча восемьсот девяносто первом, в Макао. После этого я решил, что больше ни с кем не сближусь. Обещание, разумеется, нарушил не однажды. Люди, знаете ли, – это болезнь, для которой нет иммунитета, сколько ни живи».

Мы встречались, он рассказывал, я записывал, предполагая, что позже, после обработки записей, можно их опубликовать или издать отдельной книгой, и я не жалел времени на эти встречи.

В мае он сказал, что очень устал и ослаб. Вид у него и впрямь был сильно поникший.

– Я, юноша, рассказал вам почти всё. Остались две-три истории, но они нехорошие, и я не хочу оставлять их вам в наследство.

– Не говорите ерунды, – сказал я. – Вы меня переживёте.

Он улыбнулся. Первый раз за всё время. Улыбка у него оказалась, на удивление, молодой.

– Приходите завтра, – сказал он, – в полдень на причал у старой верфи. Я хочу вам кое-что отдать. Одну вещь, которую я таскаю с собой дольше, чем следовало. Решите сами, что с ней делать.

Он ушёл из таверны раньше меня, пока я расплачивался. Среди посуды на столе осталась лежать его трубка. Это очень насторожило меня. Вряд ли трубка осталась случайно, Взял её, чтобы вернуть старику завтра на причале.

Назавтра я пришёл, но его не встретил. Там был только смотритель причала, ворчливый старый португалец по имени Жоао.

– Старик? – переспросил он, – Да, часа два назад. Сел в лодку и погрёб в сторону океана. Один. Я говорю, куда ты, там волна идёт, перевернёт. А он смеётся. Говорит: домой, домой. Я его давно тут вижу, приходит, посидит на причале и уходит. А сегодня вот так. Вам просил передать вот это.

Он вынул из кармана брезентовой куртки свёрток. Внутри – плоский, размером с ладонь, стеклянный флакон с пробкой, залитой чёрным воском. Сквозь желтоватое стекло виднелась тёмная густая жидкость. Ещё передал записку, в ней всего одна строчка аккуратным старинным почерком с наклоном вправо:

«Если очень захочешь – выпей. Но лучше не пей. Д.»

Я стоял на причале до вечера, Лодка не вернулась. Он не дождался меня. Почему? Может, почувствовал, что его время на исходе?

В последующие дни я приходил к причалу, спрашивал, не нашёлся ли старик, живой или мёртвый. Не нашёлся.

***

Нередко в бессонные ночи я сидел за столом, пил крепкий кофе и читал свои записи в блокноте. Вспоминал, как однажды спросил у него: страшно ли было убивать. Он тогда долго молчал, разглядывая свои узловатые пальцы, а потом сказал: «Убивать легко, дело нехитрое. А вот жить дальше и помнить каждого, кого ты лишил солнца, – за это полагается ад. Хотя, может, ада нет. Есть память, и этого вполне достаточно».

Он ходил по земле, смотрел на море, менял ремёсла и города, курил свою трубку и ждал кого-то, кому можно будет рассказать всё. Не для того, чтобы похвастаться перед зеваками. А для того, чтобы наконец исполнить условие ведьмы и умереть.

«Будешь жить, пока не расскажешь всё, что помнишь...»

Сегодня я опять перечитывал, упорядочивал записи. Снова взял трубку в руки. Роговая чашечка была тёплой, она всегда казалась мне странно тёплой и снова начал считать зарубки на чашечке. Их двадцать семь. Это я знал и без пересчёта.

Он ведь действительно рассказал мне всё про эти зарубки. Все двадцать семь имён – он называл их мне, вплетая в свои бесконечные истории. Я прилежно записывал их в свой блокнот и на диктофон, не понимая, что веду мартиролог.

Толстый штурман в красном камзоле с галеона «Ремедиос». Мальчишка-часовой у порохового погреба в Пуэрто-Бельо, который слишком поздно обернулся. Женщина, которая бросилась с ножом в тёмном трюме «Санта-Розы», английский офицер на «Оксфорде», за душу которого он потом молился три ночи подряд...

Все двадцать семь имён теперь лежали у меня в ящике стола. И ещё очень многое другое. Он передал мне свою память. Кроме двух-трёх историй, недолго державших его жизнь, чтобы он успел уйти из неё.

Флакон с зельем я поставил в самую глубину шкафа. Наследство настолько щедрое, что от него хотелось отойти подальше и не оборачиваться. Диего, разумеется, знал, что делает, он отдал мне выбор, который сделал сам когда-то.

Кажется, это и есть самое жестокое, что один человек может подарить другому.