Ночной жемчуг

Веревка дрогнула на счет «сто восемнадцать». Ренни уперся ногами в борт и начал выбирать ее быстрыми, но не резкими перехватами.

На «сто тридцать один» в толще воды проступило белое пятно. На «сто сорок» Ита всплыла, ухватилась за его руку и длинно выдохнула. Потом отцепила от пояса сумку и забросила в лодку. У Ренни отлегло от сердца. Есть добыча — значит, будет и отдых перед следующим заходом.

Он помог Ите забраться в лодку. Бросил ей на плечи покрывало из морского льна, вытащил из корзины флягу.

— Будешь?

Ита тряхнула головой, стаскивая косынку.

— Потом. Читай.

Ренни опрокинул сумку над ведром с водой. Пять разновеликих радужниц, булькнув, легли на дно. Он выловил одну, потер щеткой волнистый край раковины, счищая налет. На рыжеватой поверхности проступили светлые полоски.

— Ла-а-эн, — прочел он по складам.

— Нет.

Плошка с древесным клеем была уже наготове. Ренни мазнул кисточкой по отчищенному месту, подождал, пока клей схватится, и опустил радужницу за борт. Ничего, найдет себе новое место и станет дальше жить. Только к краешку раковины больше не прилипнет налет, и рунный узор будет виден еще долго.

Следующая радужница была крупной, с тарелку. Ренни долго тер ее щербатый край, счищая окаменевший ил.

— Эн-ни-са.

— Нет.

Кисточка, клей, подуть несколько раз. Прощай, старушка. Пусть твоя Энниса живет долго и счастливо.

— Лаэсса. Эссиви. Лавини. — После каждого имени Ита качала головой, и очередная радужница отправлялась в воду.

Отпустив последнюю, Ренни виновато взглянул на Иту. Хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но он уже знал — она не любит чужого сочувствия.

А Ренни был для нее чужим. Хоть и близким.

Близкий — тот, на кого можно положиться. Тот, кому доверяют держать веревку, на которой подвешена жизнь ныряльщицы. Юных «дев моря» страхуют отцы или братья, зрелых — мужья или взрослые сыновья. Но отец Иты уже состарился, братьев у нее не было, а детьми они с Ламмаром не успели обзавестись.

Остался только Ренни. Близкий — потому что никого ближе не нашлось. А еще — потому что он один не называл Иту дурой и помешанной. И умел читать.

Ита сбросила покрывало, подтянула завязки пояса. Обшитый свинцом пояс ныряльщицы тяжел — в четверть ее собственного веса. С таким грузом легко опускаться на дно, но трудно всплывать. Для этого и нужен Ренни. Точнее, нужны его руки, что тянут веревку и работают веслами, нужны его глаза, что умеют разбирать надписи на раковинах. А сам Ренни нужен Ите не больше, чем чайка, присевшая на нос лодки в надежде на дармовую рыбешку.

За прошедшие полгода он хорошо понял, что это такое — быть близким, но не родным.

— Ита, — начал он, видя, как она стягивает волосы косынкой. — Может, хватит на сегодня?

— Нет. — Она прицепила к поясу сумку и нож. Подергала узел веревки, охватывающей смуглый живот. Оперлась на борт — и исчезла в воде почти без всплеска.

Один. Два. Три...

***

Еще десять раз Ита возвращалась на лодку с пустыми руками. Когда она снова вцепилась в борт, тяжело дыша, Ренни не выдержал.

— Хватит, слышишь? Вылезай!

Ита нехотя кивнула.

Ренни вынул ее из воды, словно холодную, тяжелую рыбину. Освободил от веревки и пояса с грузилами, закутал в покрывало, стал растирать ладонями сквозь ткань.

— Солнце уже низко, — с надеждой сказал он. — Домой?

— Нет.

Он сел рядом с Итой, и она прижалась к нему, привычно греясь его теплом.

— Ита... Может, враки это все?

— Что?

— Про русалок и ночной жемчуг. Кто их видел, эти русалочьи души? А если это... ну, просто жемчуг?

— Обычный жемчуг на воздухе не умирает.

— Ну, хорошо, пусть необычный. Особенный. Но если бы в этих жемчужинах жили души русалок, неужто русалки оставляли бы их без присмотра?

— Может, они читать не умеют. Радужниц на дне много, поди разбери, где чья душа.

— Но ведь не в каждой радужнице бывает жемчуг. Одна на сотню попадется, и то хорошо. А остальные русалки без душ обходятся, что ли?

— Глупый ты. Радужницы без жемчуга — это от мертвых русалок. А мертвых всегда больше, чем живых.

— Но...

— Чего «но»? Имена на ракушках откуда? Сами собой написались? — Ита фыркнула и прикрыла глаза.

Ренни умолк.

Вслушиваясь в ровное дыхание Иты, он снова помянул недобрым словом покойного брата. Ламмар, чтоб ему пусто было, не придумал ничего умнее, чем жениться на лучшей женщине Поющего залива, а потом втрескаться в русалку — безоглядно и безответно, как оно всегда и бывает между детьми суши и моря. А через месяц — сдуру разбился на лодке о прибрежные скалы, разыскивая свою любовь среди шторма. Оставил Ите только горькую память да имя хвостатой чаровницы, прошептанное вместе с последним вздохом.

Русалку не отыскать в море, если она сама того не пожелает. Но старая легенда гласила, будто души морского народа живут в хрупких лиловых зернах ночного жемчуга, что водится в двустворчатых радужницах. И будто на каждой раковине начертано имя той русалки, чью душу она хранит.

Имена на радужницах Ренни видел своими глазами. В светлых отметинах на краях раковин и впрямь угадывались знаки рунного письма — черточки, кресты, уголки. Но все чаще ему казалось, что это лишь случайный узор, не более осмысленный, чем рисунок, оставленный прибоем на песке.

А Ита верила. И с неуклонным упорством продолжала разыскивать на дне залива радужницу с именем, которое назвал ей перед смертью Ламмар.

Ниниэн. Эннаис. Аэлаэн. Сэасса...

Ита пошевелилась во сне. Откинула голову на плечо Ренни — жесткие от соли кудряшки щекотнули шею. Он задержал дыхание, пытаясь утихомирить скачущее сердце. От Иты пахло морем, теплым деревом и почему-то медом.

Она улыбнулась во сне и потерлась щекой о его плечо. Шевельнула губами, то ли шепча что-то, то ли ловя приснившийся поцелуй.

И открыла глаза.

Еще миг ее взгляд оставался затуманенным, пьяным от счастья. Потом она напряглась и резко села, отстраняясь от Ренни. Словно впервые заметила, как тонко покрывало, разделяющее их тела — покрывало, под которым на ней лишь набедренная повязка.

Он не успел отвернуться, пряча от нее горящее лицо. Даже сказать ничего не успел. Ита вскочила, подхватила пояс, затянула рывком. Спешно обвязалась веревкой, взяла косынку, сумку, нож.

— Ита, стой!

Когда она его слушала? Только загорелые ноги мелькнули над водой.

Один. Два. Три...

Когда привязь задрожала на «семьдесят три», он подумал, что Ита взяла мало воздуха. Или просто устала. Но веревка пошла с пугающей легкостью. Стараясь не паниковать, Ренни выбрал ее до конца...

...и конец лег ему под ноги. Целый, не разлохмаченный. Веревка не порвалась — развязалась.

Забыв раздеться, Ренни сиганул за борт.

Холодная вода обожгла припеченные солнцем руки. Он сжал губы и принялся грести, продвигаясь в глубину. В груди уже начало давить, когда он разглядел в стороне промельк белой косынки и рванулся туда.

Ита не шевелилась, свесив руки. Ренни ухватил ее под мышки и потащил вверх. Воздух рвался наружу из стиснутых губ, внутри все горело. Он дрыгал ногами, что было сил, но маячащий наверху свет не приближался.

Рывок.

Кто-то схватил его за руку, отрывая от Иты. Ренни едва успел прижать ее к себе второй рукой. Дернулся, пытаясь освободиться, но запястье будто угодило в стальные тиски, а вода вдруг с невероятной скоростью заструилась вокруг. Еще миг — и над ним заколыхалась рябящая солнцем изнанка волн. Ренни поднял голову и закашлялся, ухватив воздух пополам с солеными брызгами.

Тиски на руке разжались.

Обнимая неподвижную Иту, Ренни обернулся, уже зная, кого увидит.

…Она поднялась из воды по пояс. Гладкие зеленые волосы текли с плеча на высокую грудь. Нечеловечески светлые, лучистые глаза смотрели спокойно, без гнева и без насмешки.

Лодка была совсем близко. Но Ренни знал: плавать с русалкой наперегонки — пустая затея.

— Что тебе нужно? — крикнул он.

***

Ита очнулась только под утро. Всю ночь ее бил тяжелый кашель, трепала лихорадка. Когда за окном забрезжил свет, она кое-как сползла с постели, и этот шум разбудил Ренни, прикорнувшего у ее изголовья.

Она ничего не спросила, только указала на бадью с водой у очага. Злополучное погружение все-таки принесло плоды: в воде лежала пара крупных радужниц – последний улов.

Ренни вынул одну ракушку, уже очищенную от налета.

— Сиэлин, — сказал он. Может быть, чуть громче, чем нужно.

Ита схватилась за горло.

— Сиэлин? — просипела она.

— Да. Открыть?

Ита молча кивнула.

Тугие створки с трудом поддались ножу. Изнутри раковина радужницы переливалась всеми красками от пурпура до густой зелени, но ее блеск быстро потускнел, подернулся серой патиной. Вскрытые раковины, как и рожденный в них жемчуг, сохраняли свою красоту считанные минуты.

Ренни сковырнул жесткое, несъедобное тельце моллюска и подал раковину Ите. Та медленно, словно слепая, ощупала пустые створки.

— Нет, — шепнула она.

— Нет, — отозвался Ренни.

Ита прерывисто вздохнула. И заплакала.

— Нет жемчуга, — повторила она, улыбаясь сквозь слезы. — Значит, она умерла. Ее нет, слышишь, Ренни? Все кончено!

И крепко обняла его, выронив раковину.

Ренни обнял ее в ответ, украдкой отодвигая ногой бадью с последней радужницей.

От греха подальше.