Змеелов

Приятели давно не виделись и потому решили встретиться — выпить, закусить, покалякать за жизнь.

Официантка приняла у них заказ и отошла, широко размахивая руками. Браслеты на её запястьях, сделанные из твёрдого дерева в виде трапеций, ритмично потрескивали плашками.

— Ишь, погремушками стучит, чем не гремучая? — сказал Парфён, обращаясь к Роману.

— Тебе везде змеи мерещатся. А по мне, этот звук дарит ощущение покоя и напоминает шелест бамбука на ветру. Не могу забыть камбоджийскую поездку — десять лет прошло, а кажется, вчера было, — Роман сделал паузу, а затем громко сказал:

— Парфён, вот тебе куда надо! Там рай для змееловов.

— Не трави душу, я экспедицию туда третий год пробиваю.

— Да, с деньгами сейчас туго. Нас тоже урезают, — посетовал Роман и резко сменил тему:

— Кстати, ты всё ещё один?

— Пока змеёй не обзавёлся.

— Ну-ну, — пробубнил Роман, а про себя подумал: «Женоненавистник хренов».

— Думаешь, я того? В каждой женщине змею вижу?

— Нет, не в каждой, через одну.

— Возможно. Посмотри на ту, у окна.

Роман проследил за взглядом Парфёна. Любовная парочка мило щебетала, не обращая ни на кого внимания.

— Вылитая двухцветная цепкохвостая куфия! Ухватилась и повисла на парне, точь-в-точь как та цепляется хвостом за ветки. И расцветка та же — платье ярко-желтого цвета с зелеными пуговицами.

— Змея с пуговицами?

— Ромыч, не придирайся. У куфии зелёные вкрапления, можно сказать, «пуговицы». И ресницы накладные! Только у этого вида есть «реснички» над глазами.

«Клиника», — подумал Роман.

— Нет, подожди, давай разберёмся, — сказал Парфён, уже достаточно разогретый спиртным. Он развернулся к залу в пол-оборота, по всей видимости, выискивая очередную «змею». В этот момент какая-то женщина подскочила из-за стола и выплеснула содержимое стакана в лицо мужчине, отчего он схватился за глаза.

— Пожалуйста, типичное поведение мозамбикской кобры: умеет плевать ядом, лишает зрения, — прокомментировал происходящее Парфён.

Мимо их столика прошла грациозная женщина в ярко-зелёном платье.

— Зелёная мамба, — восхищённо выдохнул Парфён.

И тут Роман не выдержал:

— Ты придуриваешься или совсем ку-ку?

— Не знаю… Возможно… По мне, все женщины змеи, разница лишь в том, что одни ядовитые, а другие нет. Тебе повезло. Твоя Аннушка не змея, а змейка, совершенно милая и безвредная. Не всем так везёт.

— Парфён, перестань гнать пургу. Ну, не повезло тебе раз, не повезло два, но это не значит, что они все змеи.

— Ты меня за полоумного держишь?

— Нет, я тебя считаю лучшим серпентологом в стране. Но ты уже настолько в тему погрузился, что тебе повсюду змеи мерещатся.

— Извини, не повсюду.

Приятели хорошо поднабрались и потому их разговор становился более непринуждённым и откровенным.

— Нет-нет, Парфён, — сказал Роман заплетающимся языком. — Тебе надо сменить зоопарк. Мало тебе змей на работе, мне сказали, что ты ещё степную гадюку в дом притащил. Зачем? Лучше бы ты Машу Петрову пригласил — вся ваша лаборатория знает, что она сохнет по тебе. Не было бы у меня Аннушки, сам бы на Машке женился. Вот такая баба! — Роман закрепил свои слова поднятым вверх большим пальцем.

— Вот такая она будет, пока змеёй не обернётся. У меня Манюня есть.

— Манюня?! Гадюка! Это ты имя ей такое дал? Да ну тебя в жопу. Душнила, и что в тебе Машка нашла?! Тебя уже люди за глаза Гадюкиным зовут.

— И пускай! Если б ты видел, как Манюня меня взглядом прожигает. Мурашки по всему телу бегут — тиха и коварна. Была бы Машка змеёй, может, и влюбился в неё, но она же кошка! Вся такая пушистая, мурлычет постоянно. Загадки в ней нет.

— Умный ты мужик, Парфён, но дурак. Манюня тебе котлеток не сделает, и вообще… Да что с тобой говорить. Люби свою змеюку. Может, ты с ней того этого?

— А то! Того этого.

Приятели, слегка пошатываясь, вышли из ресторана. У водосточной трубы стояла облезлая, худая, черная кошка с жёлтым пятнышком на кончике хвоста.

— Кыс-кыс-кыс, — позвал Роман. Кошка тут же подбежала и стала тереться о ноги приятелей.

— О, на ловца и зверь бежит, — после этих слов Роман подхватил кошку и сунул её в руки Парфёну.

— Держи! Мой подарок тебе, — пора обновить зверинец.

— Что ты мне сунул? — Парфён уже хотел скинуть кошку. Но Роман остановил его.

— Не что, а кого. Это знак! Не возьмёшь — обидишь. И капец дружбе! — заплетающимся языком закончил мысль Роман. Махнул рукой и оставил приятеля стоять с кошкой на руках.

***

Манюня презирала это странное двуногое существо, передвигавшееся вертикально. Со временем её презрение переросло в ненависть. Существо кормило и поило её, но при этом держало взаперти. Ей снился один и тот же сон: двуногое прижимало её к земле и вцеплялось мёртвой хваткой. Извернуться и укусить врага было невозможно. Затем Оно лишало её главного оружия — яда, без которого она теряла свою независимость и свободу.

Её жизнь превратилась в существование. Она вспоминала, как бесшумно скользила по мокрой траве, ощущая упругость своего тела. За время заточения её плоть ослабла, стала сухой и жёсткой, словно кусок старого ремня. Ей было за что ненавидеть своего надзирателя.

Раньше каждую весну она мечтала и ждала любви. Самцы находили её по запаху, который она оставляла на земле. Она выбирала самого сильного, но иногда могла отдаться сразу нескольким, и тогда они сплетались в сладкой неге. Какое же это было блаженство! Теперь у Манюни было только два желания: первое — выбраться из прозрачного прямоугольника, а второе — убить омерзительное Оно.

Изучив до мелочей место своего заточения, она нашла слабое звено в конструкции, и это дало ей надежду на спасение. Когда двуногое уходило, Манюня по крупинке выскабливала хвостом угол, где соединялись прозрачные стенки тюрьмы. Она делала это почти с первого дня своего заточения. Крепление стенок в том месте постепенно поддавалось. Чтобы существо ничего не заметило, Манюня в его присутствии загораживала «подкоп» своим телом, сплетаясь кольцами.

Иногда существо садилось напротив и смотрело на неё. Тогда Манюня тоже не спускала с него наполненных ненавистью глаз. Её злость помогала ей производить и накапливать яд — в неволе это практически невозможно. Её нектар стал куда опасней прежнего — его хватило бы умертвить десятерых двуногих. Наконец щель в клетке стала достаточно широкой, чтобы Манюня смогла покинуть тюрьму. День мести и освобождения настал. Как же долго она шла к этому. Ночью она заползёт к нему в кровать и ужалит в глаз, а если успеет, то и в другой — лишит зрения. Пусть Оно умрёт в судорогах и кромешной тьме.

Сегодня от двуногого несло какой-то дрянью, и Оно еле держалось на ногах — притащило в дом маленькое хилое четвероногое животное, от которого пахло дерьмом и свободой.

***

Парфён уснул сразу, но спал беспокойно, то и дело просыпался. Снилась ему Маша Петрова, только почему-то вместо милого личика у неё была кошачья морда. Маша-кошка преграждала путь тысячам змей, сплетённых в извивающийся и катящийся на него клубок. Парфён знал — их цель убить его. Но он не испытывал страха и, подобно стороннему наблюдателю, взирал, чем же закончится змеиная атака. Внезапно раздался резкий кошачий крик и шум от удара. Парфён проснулся. На кровати у него в ногах стояла подаренная Романом кошка. В зубах она держала Манюню — степную гадюку. На полу лежал разбитый торшер.

Взор кошки затуманился, она присела, выпустила из пасти убитую змею. Её задние лапы сводила судорога. Парфён кинулся к телефону.

— Маша! Это Парфён. Мне срочно нужна сыворотка от укуса гадюки. Не до объяснений. Прошу, бегом, бегом, счёт идёт на секунды.

Через пятнадцать минут Маша уже звонила в дверь Парфёну.

А ещё через девять месяцев после спасения кошки Маша родила девочку.

— Молодец, Парфён! Послушал меня — теперь ты как все, наш

буржуинский, — Роман обнял друга. — От всей души поздравляю с вступлением в клуб папаш. Как дочку назвал?

Парфён загадочно улыбнулся:

— Манюня.