Метро, которого нет

Павлов лежал в постели, смотрел в потолок. А ему следовало бы не лежать, а бежать. На вокзал, на "Сапсан", в Петербург. Он же лежал и думал, что не будь у жены щиколотка "тоооненькая, как ножка у бокала", послал бы он всё (её?) к черту и лежал бы так всегда. А сейчас он побежит. Ведь только что телефон вжикнул жениным сообщением: "Я на "Маяковской". Забери меня". И, конечно, эта "Маяковская" – станция метро – совсем не в Москве. Он и проверять не будет. Напроверялся. Пять из пяти было так. Не в Москве. В Питере.

Через час он уже мчался в "Сапсане".

В районе Бологого привычно подумалось-вспомнилось, как он сделал Нитке предложение: тоже в поезде, посередине между двумя столицами, украдкой подсунув ей кольцо: "Эээ… вот". Она улыбнулась: "Замысел годный, а речь не очень". И кольцо приняла, согласная.

***

А познакомились они как раз на "Маяковской". Но в Москве.

Он читал книгу. Она стояла рядом, скосила глаза: парень симпатичный, высокий, читает. Наклонилась, заглянула на обложку, хмыкнула: "Маяковский, ха!". Павлов удивлённо посмотрел на неё, двери открылись, он на автомате вышел и обернулся посмотреть на уезжающую бесцеремонную девицу.

Потом тряхнул головой и вновь обратился мыслями к тому, зачем приехал на самую, как он считал, красивую станцию Московского метро.

– Эй, алё!

И это была вновь она – вернулась. Красивая, в шортах, жуёт жвачку.

– Так что там с "Хорошо!"?

Он поморщился. Разве красивые так себя ведут? Павлову было сейчас ох как не до этого. И он прямо её спросил:

– Знаете ли вы, что в Москве и Питере двенадцать одинаковых по названию станций метро?

Она смотрела в упор и жевать не переставала.

– Допустим. – Подумала. Щёлкнула пальцами, обвела вокруг рукой: – "Маяковская", да? "Пушкинская"? Мм… "Пионерская"!

Павлов кивнул и перечислил заученно:

– А ещё: "Фрунзенская", "Спортивная", "Парк Победы", "Международная", "Ленинский проспект", "Академическая", "Пролетарская", "Достоевская", "Чкаловская".

Она резюмировала:

– Не хватило фантазии.

– Не в этом дело! Это связи, понимаете?

Ей не то, чтобы было интересно, ей почему-то не хотелось от этого чудака уходить.

– Не особо. Объясни. И на "ты" давай? Меня Ниткой зовут. Не Аней, не Анютой, ни в коем случае не Нюрой. Можно Анита. Но лучше всего – Нита.

Павлов от таких условий смутился.

– Павлов… Георгий, – неуверенно протянул руку он.

Она улыбнулась и тряхнула его ладонь тонкими, длинными пальцами.

– Так чего там про связи?

– Понимаешь, если человек на два города живёт…

– Прямо как я.

– Да?

– Ну так-то я из Питера, у меня мама там. А последние пять лет тут.

– Гм. Интересно… Так вот. В таком случае можно через эти станции туда-сюда как бы нырять… Что-то находишь, общее для пары, проговариваешь и фьють… – Замолчал и разом поскучнел.

Она чуть качнула головой: парень-то с приветом. Зашибись, вообще.

– И чего, не выходит у тебя?

Он помотал головой.

– Не грусти. Получится. Меня держись, и ок всё будет. – Она подхватила его под руку и потащила наверх.

На эскалаторе проскочила чуть вперёд, тогда он и увидел эту длинную щиколотку, тоооненькую, как ножка у бокала. И влюбился.

Но продолжения эта встреча не имела – Павлов словно испарился.

Нитка тоже не осталась равнодушной, да ещё, как говорила её матушка, была "дочурка с придурью", а потому долго терпеть молчание потенциального бойфренда не стала. Как-то не жилось ей при его молчании.

Написала первая (телефонами-то они обменялись): "Я на "Спортивной"". Он чеканутый, а и она не лыком шита, пусть знает Нитку Тваровскую: написала из Питера, специально туда умотав на поезде. Павлов, получив доказательства, что она в городе на Неве – прислала соответствующую фотографию себя, красивой, с вновь голыми длинными ногами – на крючок сразу подцепился. Но в тот, первый раз усидел, в Питер не сорвался, дожидался зазнобу в Москве. Она же, помариновав его ещё денёк, вернулась. На свидании Павлов приставал с вопросами, смотрел на как на небожительницу, а она, наслаждаясь этим обожанием, плела ему про "зацепку", с помощью которой она с одной "Спортивной" на другую "перескочила", из одного города в другой. Мол, там "Зенит", тут "Спартак" – как заклинание. И она, Нитка, тоже на два города живёт. Сама не понимала, как этот бред из неё льётся, но слова сыпались сами, а Павлов кивал своей вихрастой, породистой головой и приговаривал: "Да-да, точно, так и есть… Круто… Офигеть…". И на выдохе, заканчивая, она брякнула: "И каждый переход один человек может один раз. И только в одну сторону". Он помрачнел сразу: "Ну, да, понятно… жаль".

Чего тебе там жаль, подумала Нитка и взяла его за руку.

На улице всё шумело, орали птицы, цвела сирень. Пахло и весной, и летом одновременно.

Через три месяца в том самом "Сапсане" в районе Бологого Павлов достал кольцо.

***

Он ехал к жене. А она, хотя и находилась, действительно, в Питере, но сидела не в метро, а на кухне своей матушки.

– И долго ты будешь морочить ему голову? Сбежит он от тебя. – Матушка пила кофе из маленькой чашечки. Дочь глотала кофе из огромной кружки большими глотками словно воду. – И правильно сделает. – Марина Михайловна зятя нежно любила.

– А вот у меня маленький вопросик…

– Прошу.

– Вот то, что он с головой не дружит, это как-то принимается в расчёт? – спросила устало Нитка, глядя в окно. В дворе дети гоняли на "коробке" мяч. – Вообще-то, я ради него стараюсь.

– Да? – Марина Михайловна поставила чашечку. – А мне вот кажется, что ровным счётом наоборот.

Нитка хотела возмутиться, но вспомнился второй инцидент. Она осеклась и уставилась на детей и мяч.

***

"Пионерская".

В декабре, закончив ремонт в бабушкиной (Павлов сильно горевал, когда год назад бабуля ушла навсегда) квартире, "махнули в леса", как сказал Павлов. Сняли дом на краю области: дремучие сумерки, печь и ёлки вокруг. Он научил жену ходить на лыжах; они, румяные, вваливались с мороза в избу и ели оттаивающее возле печи яблоки.

А когда вернулись в город, Павлов вдруг затуманился взглядом и сказал: "Поедем. В центре прогуляемся". Она обрадовалась: в городе красиво, новогодние лампочки-огоньки-иллюминации кругом развешены. А он залипал то на одной станции метро, то на другой, никак не мог выбрать, где наверх вылезти. Нитка, всё более тревожась, глядела в потерянные мужние глаза, но вопросов не задавала (а зря). Так и не погуляв, вернулись домой. Павлов молча завалился на диван и отвернулся к стенке.

Потерял аппетит, работал (конструктор-фрилансер, он был нарасхват) кое-как, с женой разговаривал односложно.

Спустя время спросил: "Как это тогда у тебя получилось, со "Спортивной"?". Она радостно хихикнула: вот в чём дело! Да получилось и получилось, разовая акция, подумаешь… Павлов вздохнул и упал обратно на диван.

Нитка тут же хихикать перестала, но и обиду прикусила, действовать решила конструктивно. И как-то днём он получил от неё сообщение: "Я на "Пионерской". Забери меня". Он с дивана, к которому почти прирос, чуть не свалился. Рванул со спотыкающимся сердцем на "Пионерскую" – нет: "Где?! Я тут…". Тут же вжикнуло, добивая его: "В Питере, балбес". И смайлик.

Он понёсся в Питер.

Прискакал расхристанный, запыхавшийся: как, как получилось?! Она наплела про "заклинание": пионерский галстук, автобус пятый номер там, и там. Предъявила алый атласный треугольник – она подготовилась. Бредни эти легли на благодатную почву. Павлов, радостный и влюблённый, утащил её за руку на вокзал, даже и не думая пробовать вместе с ней обратно таким же образом перейти.

Новый год они встречали в спокойной радости. Ходили по гостям, катались на коньках, смотрели кино и сидели по кафе.

***

Третий раз случилось, когда дни удлинились, снег потемнел, небо стало глубоким и сиииним-синим. Павлов вновь стал задумчив, замедлился и нервно дёргался, когда в этой меланхолии его трогала Нитка.

– Ты чего? – спрашивала она, раздражаясь.

Он кривился, а потом, словно спохватившись, улыбался.

– Да нет… норм… Весна идёт, а март я не люблю.

Она не приставала, отходила озадаченная. И как-то заметила книжку на тумбочке: "Особенности строительства Ленинградского метрополитена" 1987 года. Вспыхнула: "Опять?!", и чуть этой книжкой в мужа не запустила; но порыв свой гневный усмирила, успокоилась и злорадненько усмехнулась. Метод мужней перезагрузки она уже освоила.

"Я на Пушкинской", – ответила она, когда Павлов, оборвав телефон, не находил себе места. С утра, взяв на работе отгул, умотала в Питер и терпеливо игнорировала до поры мужние запросы. "Забери меня", – добавила она. Он понял всё правильно: "В Питере?". В ответ получил улыбающуюся рожицу.

Успел урвать билет (втридорога) на вечерний "Сапсан" и был на месте к ночи.

Пришлось ехать к тёще Павлова, придумывая по дороге легенду, с чего вдруг они на её голову свалились. Тёща удивилась, но обрадовалась – как уже говорилось, зятя она любила (нежно). Ну и дочь за компанию. Переночевав, незадачливое семейство убыло восвояси. Павлов на жену поглядывал не то, что с уважением, а будто бы с опаской.

Но постепенно всё усмирилось и выровнялось. Они обустраивали быт, прикипевали друг к другу, колесили по Подмосковью на выходных, планировали лето и всякие весенне-летние выходные-праздники. Он инициировал лыжи (пока был снег), и просто прогулки по лесу (когда стаяло и подсохло), она выставки, кино и театр. Он старался развлекать жену и даже затащил её на ипподром (долго ждал её тогда на "Беговой" – она любила и умела опаздывать). Хватало и домашних, и рабочих дел.

Жили как все.

И Нитка заскучала.

***

Покопавшись в себе, сразу не поняла, а затем осенило – ба! Да она же ждёт, когда он снова захандрит по своим переходам-связям метрошным. А Павлов вроде позабыл совсем об этом, жил активно, жене улыбался, заботился и целовал в висок; иногда застывал взглядом на её лодыжках, тоооненьких, как ножка у бокала.

Зачем ждать, подумала она.

И однажды – уже орали птицы, пахло обнажённой землёй, почками и чем-то ещё, неуловимо весенним – Нитка, оставив задумчивого (всё-таки опять?!) Павлова дома, кинулась на Ленинградский, билет в кармане, вернее, в телефоне имея.

Через четыре с небольшим часа у Павлова брякнуло: "Я на Чкаловской". И добавление отдельным письмом: "Приезжай за мной".

Он, прочитав, из своей задумчивости (просидел за ноутбуком: смотря в окно, вставая за кофе, а всё больше думая о жене) не то, чтобы вышел, а перешёл в какую-то другую более глухую фазу. Словно под гипнозом купил билет и поплёлся на вокзал, попутно подумав рациональную мысль: "Мы так на "сапсанах" разоримся".

Пока ехал, немного приободрился и решил поговорить серьёзно: хватит этих переходов, чтобы это ни было, ему это не нравится.

В Питере стоял антициклон. Ветер с залива хоть и дул, но ласково, и воздух плыл свежими волнами через город. Нитка ждала мужа с нетерпением – вот он, приехал опять; как же у них это здорово – связь;иего "серьёзный разговор" получился не в жилу, и ответила она сполна. Почти поссорившись, они тут же и помирились. Всю ночь (нетёмную и недлинную), успев перебежать на "Ваську", бродили, что-то пили (он кофе, она какую-то очень питерскую алкогольную бурду), молчали, смеялись. Целовались. И она клялась, что вчера это был последний раз. Усталые, но почти что счастливые абсолютно, утром забрались в поезд и заснули в креслах.

Но ночью за окном темно, подумал Павлов, когда в конце лета Нитка снова слиняла.

***

– Двенадцатая – последняя. Какая там осталась?

– "Парк Победы"

Павлов кивнул кисло – символично.

– А потом?

– Отметим.

– И по второму кругу?

– Нельзя. Не получится.

– Да?

– Да.

Попросил предупредить, а она лишь рассмеялась и погладила ласково по щеке. Павлову не верилось. К двенадцатой станции он похудел, задёргался глаз, полез волос. Он изводил жену постоянными сообщениями: "Ты где?". Она видела его мучения, закусывала губу, но её словно держал якорь: "Не сейчас, не сейчас...". Павлов говорил: "Я свихнусь. Может, лучше разбежимся?", она тихо выходила из комнаты. И он продолжал терпеть, медленно разрушаясь.

А потом пришла (опять) весна, и Павлов получил как бомбу смс: "Я на "Парке Победы", забирай". Он подпрыгнул, также в припрыжку купил цветов, огромного медведя (поникшие цветы потом выбросил на Московском; медведя подарил маленькой девочке в вагоне) и ёрзал весь путь на сиденье, словно хотел подтолкнуть поезд.

…влюбились друг в друга по новой: он срывал одуванчики, она плела венки, и они ходили измазанные жёлтым и зелёным; брели по линии горизонта, взявшись за руки…

***

Последний весенний ливень стучал по окнам и отливам, Павлов снимал в прихожей мокрые ботинки, а Нитка, растерянная, округлая и пухлая в своём новом состоянии, смотрела на него из комнаты:

– В Питере новую станцию метро открыли.

Он чуть дрогнул, но одёрнул себя: ну и что, что нам этот Питер.

– Подумаешь… – Он подошёл к её большому животу, намереваясь обнять, как он говорил последнее время, "их".

Нитка выставила руку, в которую упёрся Павлов.

– Называется "Беговая".