Шашки в осенних тонах

Конечно, он был не Дик. Это раньше он с гордостью принимал это имя, ведь был и Дик Сэнд, пятнадцатилетний жюльверновский капитан, и Дик Фрэнсис, детектив-лошадник, да и, собственно, божьей милостью король Англии Ричард Львиное Сердце – о-го-го какой Дик, три тыщи чертей! Но потом кто-то из пацанов притащил байку о том, что в Америке диком называют… ну… хрен, короче… и привлекательность имени резко поблекла. Он опять стал Максом (странным безумным Максом с Дороги), и каждый, кто с ехидцей вспоминал про Дика, немедленно получал в нос. Макс при этом тоже получал – но иного достойного способа решить эту ситуацию просто не существовало.

А Дик остался в прошлом. Он как-то вырос из него, вместе с Жюлем Верном, тройками по математике и девчоночьими косичками, прежде занимавшими такое важное место в его жизни. Вместе с вечно протекающими стоптанными ботинками, с болоньевой курточкой, порванной на гвозде в седьмом классе, грамотами из школьного шашечного кружка и мелкими близняшками – Машкой и Мишкой - которые теперь тоже изменились и стали совсем непохожи на себя прежних.

А Макс снова повис в воздухе, как пару лет назад. Компания его развалилась, пацаны разбежались в разные стороны, и он опять ощущал себя растерянным Диком Сэндом посреди океана. Вот корабль, вот штурвал – плыви, куда хочешь! – а куда? Плохо тому, кто не знает своего пути. Плохо и страшно.

Макс вздохнул, поправил на коленках блокнот, подтёр ластиком пару линий. Рисование его успокаивало. Давно ещё, со времен призрачного теперь детства, он заметил эту странную штуку: вчерашний день уходил насовсем, навсегда, почти не оставляя следов. Это правда было похоже на след на песке. Вот прошёл человек, или медведь, или птица задела крылом – и только ямка, отметина, еле заметный штрих, существующий теперь сам по себе, соединяет настоящее и прошлое. Ни человека, ни зверя уже нет, его невозможно ни пощупать, ни обнять, ни убить, он ушёл во вчерашнее и никогда уже не вернётся прежним. Только след, слабый след, точно фал за абордажным крюком, ещё способен утянуть тебя в тонущее, минувшее, бывшее. Способен изменить время.

Карандаши и блокнот он таскал с собой повсюду. Там, в этом блокноте, на желтоватых листах копилась тайная история его жизни. Не глупая повседневность, а еле заметные штрихи другого, тонкой туманной реальности, в которую он почему-то верил, от которой всё ждал удивительных, книжных приключений. Не было ничего интересного в грязном подъезде со ржавой разбитой дверью, в дряхлом тарахтящем автобусе, еле довозившем его до работы. Да и, собственно, в самой работе, так нелепо протащившей его от весны до осени и сбросившей, как ненужный балласт. Интересное, цепляющее, было в другом.

В утреннем тумане, заливавшем городок нежной жемчужной дымкой. В ночных фонарях, тусклыми огнями плывущих среди спящих домов. Так батискафы, наверное, замирают в глубине океана, где вечная тьма, и тишь, и медленно, еле заметно, появляются и пропадают чудовища. В старом паровозе, уткнувшемся мордой в поросший травой холмик в железнодорожном тупике – всё, конец пути, конец жизни. И в повороте головы девушки – три четверти, прямой нос, короткая стрижка и осветлённая прядка, упавшая на лоб, серёжка серебристым крестиком и спокойное, уверенное, целеустремленное ощущение жизни – то, чего ему так всегда не хватало.

Собственно, потому он и сидел сейчас среди битых кирпичных развалин в тихом заброшенном парке, в полном раздрае и одиночестве, потому и цеплялся за прошлое, вместо того, чтобы бежать очертя голову в сторону богатства, любви, женщин, славы – да хоть куда-нибудь. Всё это было слишком реальным – а потому пугающим, слишком привлекательным – и потому требующим борьбы, в которой можно и проиграть, и остаться ни с чем, в минусе, в клешнях терзающей сердце неизвестности. Но, отказываясь от борьбы, он лишался и шанса на проигрыш, надежно избегал позора поражения – и это было круто. Пусть по-детсадовски круто, пусть наивно – но зато никто не назовёт тебя лузером, и сам себя он не будет грызть, как несчастный глупый хомяк, потерявший своё колёсико. А вечное останется на листах блокнота, в карандаше и линерах, подтёртое и исправленное множество раз, всегда с ним, как символ его успеха, как доказательство того, что он чего-то стоит в этой жизни.

И осень тянулась медленно, застывая в желтевших листьях, и чем дальше, тем больше Макс погружался в трясину нерешительности, недеяния, сбегая в парк от всего беспокойного, требующего выбора и ответственности.

Сзади что-то хрустнуло. Может мышь, пробегая, задела кирпич, и он решился на необыкновенный поступок – свалиться на двадцать сантиметров ниже в куче таких же битых и пыльных собратьев. Наверняка мышь… или птица… или ветер… здесь же не ходит никто! Не выдержав, Макс обернулся.

На грязной куче кирпичей, усыпанной опавшими листьями, сидел странный дедок. Небольшого роста, в драной телогрейке, замызганных штанах и валенках, в серой тканевой кепке, лихо сдвинутой на затылок.

Сердце Макса стукнуло адреналином и осторожно пошло дальше. Дедок ухмыльнулся, показав щербатый рот в спутанной рыжей бороде, и подобрался, усевшись на кортах, как типичный гопник.

- Здарова, кореш!

Макс кивнул.

- Сидишь, значит?

- А что, нельзя?

- Да не, ну чё… Сиди, коли пришёл. Бутылка с тебя, корешок!

Макс опешил.

- С чего бы это?

- Такой порядок. Проиграл - значить, того, гони должок. Можна медовухи, али пива хорошего… рыбки солёненькой… - дедок мечтательно почесал бороду, чуть слышно пришепётывая и вспоминая знакомые яства. Макс растерялся.

- Не, не, стоп. Какие игры, ты чего? Мы так не договаривались!

Дедок радостно осклабился.

- Не знаю, не знаю. Мошет у тебя с головой не в порядке, а игра у нас стопудовая, вечная. Ты чё думал, просто так сидишь? Во наивный! Ща… ща, погоди… - Он прислушался к чему-то невидимому и удовлетворенно кивнул, облизываясь. – Две медовухи…

Макса бросило в дрожь. Он захлопнул блокнот, сунул в карман карандаш, чтобы в бешенстве не сломать его в кулаке.

- Стой, дед, ты чего, какие игры?! Ты кто вообще такой?

Тот важно воздел грязный палец.

- Во! Я, эта… хранитель пространства и распорядитель временных и энергетичных потоков. Ну эта по-умному, по должности так, значить. А по-простому – хозяин здешнего места. Сечёшь, малец? Хозяин-то, он у всего есть. Ну а туточки, значить, я… Осемьдесят годков уже вахту несу…

Дед вздохнул, словно ожидая от Макса внезапного понимающего прозрения. Тот постарался взять себя в руки. Выглядел тип, конечно, странно и вполне походил больше на спятившего домового, чем на спившегося бомжа, только...

- Ну, хорошо, уважаемый. Допустим, хозяин, но я-то тут при чём? Какая медовуха, в натуре?

Дедок посмотрел на него, как на малахольного.

- Слушай, я эту вашу водяру не пью. Сорок лет назад один дурак подсунул палёную, так я его потом на берёзе подвесил… за ногу. Всю ночь верещал. Милиция приезжала, ходила, искала маньяка сумасшедшего. Весь парк истоптали, олухи. А оно мне надо, беспокойство такое?

Хозяин грустно сложил ручки и пошевелил носком валенка половинку разбитого кирпича.

- С тех пор я почти шта и не пью. Ну, окромя медовухи, конешно. А то шо там играл не играл – это ты, милок, ошибаесси. Очень ошибаесси. Нету у вас таких возможностев. Ты ведь, ежели живешь, то обязательно выбор делаешь. А отказался от игры – уже проиграл, только и всего. Такая вот, значиться, у тебя контрапупия.

Макс сидел молча, пытаясь осознать свалившиеся на него истины. Дедок снова вздохнул и почесал бороду.

- Канешна, можно попробовать отыграться… Ну эта если есть такое желание.

Макс вопросительно поднял бровь, и дедок оживился.

- Ну мне ж скушно тут! Ни ходит никто! Один водяной-утопленник, и тот под корягой сидит, чухла безволосая. Кикимора жульничает всё время, никакого удовольствия… А тут гляжу – новый человек, дай, думаю, подойду…

Он хитро сощурился, и Макс не удержался от улыбки.

- А во что играем?

- Да во что хошь! – Дедок достал из-за спины потёртую шахматную доску. – Можна в шашки… или в нарды. Для начала. Умеешь хоть? А то знаем мы вас, молодёшь…

- Обижа-аешь! – солидно протянул Макс. – Давай, расставляй.

Хозяин сладко улыбнулся, раскрывая доску, и вдруг погрозил ему пальцем.

- Но две медовухи за тобой!

Макс весело ему подмигнул.

- А это мы ещё посмотрим, кто кого! Поехали!