Ушёл в отставку

В конце сентября 1945 года Петя домой на крыльях летел! Наконец-то демобилизация! Прибыл прямо из поверженного обожжённого Берлина. На родину! К любимой! Детей у них до войны не случилось. А теперь Сам Бог велел. Эх, заживут теперь с Маней! А там, глядишь, и малые пойдут. Трудности будут! А куда ж без них?!

Родная станица встретила убранными полями, желтеющими садами и пожухлой травой. Немного пахнуло дымком и коровами. Колхозное стадо рыжих бурёнок гнали с пастбища на ферму. Погонщик на тощей кобылке покрикивал на коров, погнавшись за отбившейся группой нарушительниц. Увидев одинокого путника, подъехал.

- Петькя! Вернулся! Живой! – пастух дед Василий, сухонький седой и костлявый, слез с лошади и бросился обниматься.

- Дед Вася! Здорово! – Пётр искренне обрадовался. Первого послевоенного земляка встретил! – что, коровья твоя душа, по сто грамм? – Петя достал из вещмешка свою походную, вытащил кружку.

- А давай, Петро, йидрить табе у пасеку!

- Баба Рая бузить не будет?

- А нехай побузить! Нехай, Петро! Бабу надоть у тонуси держать. Шоб к земле не прижимало. А то как без ей прожить-то, ась?!

Дед глотнул прямо из фляжки, скривился, залихватски матернулся. Посерьёзнел, поглядел на Петю:

- Слухай, Петь, не ходил бы ты к Маньке-то...

- Не надо, дед Вася...

Тот покивал седой головой, почесал жиденькую бородёнку. Мужики выпили ещё маленько и разошлись довольные и с опалёнными глотками.

*

Солнце садилось далеко-далеко в остывшей уже степи. Осень постепенно прибирала к рукам всё вокруг, раскрашивала по своему разумению деревья и кусты, скрутила-высушила траву. Две молодые вишенки у забора Пётр не помнил. Незнакомки. Чужие. А розы на Маниной клумбе всегда пахли изумительно! Старый клён по-хозяйски раскинул ветви с резными вялыми осенними листьями и как-то помрачнел, бедняга, осунулся. Петя сорвал листочек с багровой каймой, потер пальцами. И тебе стыдно, старик? Прошуршал по дорожке опавшими пожухлыми листьями. С тяжёлым сердцем рывком открыл в прошлом родную калитку. Та скрипнула по-старому. Сердце ёкнуло, к горлу подкатил ком, в глазах засвербело. Усилием воли подавил слабость и с паршивым состоянием души переступил некогда родной порог. Добрые люди рассказали. Прошлого не вернёшь, а жить-то дальше надо. Впрочем, сопли и слюни спрятал глубоко-глубоко. Так, чтоб и мать родная не догадалась, если б взглянула на его лицо. Громко постучался и с широкой улыбкой вошёл.

Хозяева ужинали. Мария, завидев Петра, вскочила, теребя подол.

- Петя ... живой... – виновато опустила глаза.

- Не умер, Манечка, - хотел, было, пуститься в пляс, но передумал, - поцелуй меня в щёчку, любимая, - вычурно надул щёку, постучал по ней пальцем, не сводя с бывшей глаз. Как ни старался, а всё ж не выдержал и посмотреть на нового мужа Мани.

Тот отложил ложку, молча встал, сдвинул брови, сжал кулаки, продырявливая Петра тяжёлым взглядом. Будто из ППС шмальнул! Мимо.

Не дождавшись ни ответа, ни поцелуя, Петя круто по-военному повернулся через левое плечо и строевым шагом вышел вон. А какие письма писал! Видать, зря сказал, что поранило. Что ногу могут отнять. Жалел себя. Слабый был, раненый-то. Вот и не выдержал. А как любил! Э-ээх! Вытащил из внутреннего кармана фуфайки стопку её писем, в сердцах швырнул через забор. Пусть своему почитает, чего писала на фронт любимому. Ой ты, Манечка, амброзией огород твой зарасти! Поморщился, как от зубной боли. Всё. Ранило-убило. Орудие зачехлить! Война закончилась. Всем спасибо! Петя с трудом справился с жалостью к себе. С забора под ноги прыгнул жирный кот. Чуть с ног не сбил, тупорылый.

- Тю! Шоб ты натянулся! - Петя ругнулся и зашагал прочь от этого дома, чтоб не возвращаться никогда. Это отставка, красноармеец Авилов! С обоих фронтов.

Вечером ножницами безжалостно обработал все совместные фотографии. Отрезàл Маню от себя по живому, даже всплакнул немного, но никто не видел. С глаз долой, как говорится...

*

Поля и луга вполне отдохнули от войны. Пётр любил малую родину, как мальчишка. Из-за бывшей никуда уезжать не собирался, но как-то расстроился и даже размяк. Запил немного, для порядка, чуток пришел в себя после грохота, крови и потерь да призадумался. А чего дальше-то?

- Жаница табе надо, Петь! – как-то выдала бабка Даша, квартирная хозяйка, когда утром встал после крепкого застолья, - скольки ш баб, вон, одни-одинёшеньки, с детками малыми, а мужья-то на войне загибли! - баба Даша покачала головой, всплакнула, вытерла слёзы уголком платка, - а ты усё пьешь, дурья твоя башка.

Хозяйка на мужа и двоих сыновей похоронки получила, всё больше молчала, ходила в любую погоду в сером платке и засаленном переднике цвета неопределённого, гнала ядрёный самогон. Он-то, родимый, на целую неделю стал для Пети и другом, и утешителем.

И правда! Ведь рано крест-то на судьбе своей ставить. Всего-то сорок два годочка землю топчет. Молодой. Ещё и детишек возможно нарожать. А председатель так и сказал, мол, женишься, дом справим, не хуже других жить будешь, не пропадёшь.

Устроился работать в колхозный гараж при машинно-тракторной станции - МТС. Её оборудовали в бывшем Покровском соборе. Купола снесли, сделали пристройку, приспособили под ремонтный ангар для техники. И это ещё до войны. А зимой 1945 года в бывшем алтаре установили станки. Токарные, сверлильные, шлифовальные. Ленд-лизовские. Американские. Из района привезли.

Перед войной выучился на водителя. Воевал в артиллерии, так и не надо было. А теперь пригодилось. Получил в своё ведение полуторку-цистерну. Возил бензин, солярку и масло в бригады, ездил за топливом в район и был всегда на подхвате.

Постепенно закрутился в этом колесе. Как-то заехал на МТС. На дворе какой-то мужик, видно, работник станции, точил нож с остервенением необыкновенным, насвистывая весёлый мотивчик. Поднёс к глазам, провёл пальцем по лезвию. Похоже, остался доволен результатом. Огляделся. На осеннем солнышке пригрелся старый рыжий пёс. Мужик подкрался к нему, аккуратно взял за хвост, поднял и полоснул ножом. Хвост остался в руке, живодёр брезгливо бросил его на землю. Хвост задвигался, задёргался в пыли. Пёс лениво поднял голову, потянулся сонно, а после вскочил и помчался за ворота, оглашая жалобным лаем всю округу. Пётр стиснул зубы, подскочил к мужику, схватил за грудки, готовый убивать.

- Ты чего, а? – выронил нож, дыша перегаром.

Вот оно что!

- Пес шелудивый! – Петя врезал ему в челюсть, - нализался с утра, так иди домой, проспись...

Подбежали ребята, разняли. И так настроения нет, а тут ещё этот герой без наград. Петя сплюнул на дорогу, поправил фуфайку и отправился на склад запчастей. Срочно понадобилась фара. Проклятый камень! Откуда его черти принесли? Начальник на выезд зарядил, а тут, как назло, фару разбил. Вдребезги. Пётр расстроился. Не мог без фары ехать. Технику свою любил, как тёщу воображаемую! Кладовщица помогла. Нужную деталь Петя стиснул в ладонях уже через десять минут. Улыбнулся своей спасительнице. Та улыбнулась в ответ.

*

Через две недели Пётр женился. На Ольге, той самой кладовщице МТС. На семнадцать лет моложе, симпатичная, крепко сбитая, с красными натруженными ладонями! С Маней официально брак не оформляли, в этом плане руки были развязаны.

Перед свадьбой будущая тёща спросила:

- Пьешь?

Пётр немного смутился.

- Смотри, Петькя, коли рот паганай, сразу скажи. Волькю за тибе ни атдам! Так и знай!

- Да ты шо, Евдокия Филипповна! Бывает иногда. По праздникам. Но шоб запоем. Да ни в жисть!

- Ага! Знаю вас, соколиков. Забулдыги! Тётка Дарья, вон, расскажа про вашаго брата. Усё подчистую!

Выдержал «дружественный огонь». Тем более, от бабы. Мужа у Евдокии не было. Умер. И давно. Ольга говорила, что помнила, как хоронили отца. А живого совсем не помнила. И всегда плакала и крестилась. Женщины…

*

Зажили с Олей душа в душу. Жена оказалась разбитной и весёлой! Поначалу стеснялась. А потом даже покрикивать стала. Упрет так руки в боки, да как зыркнет карими гляделками, так и душа замирает. Пётр вдруг понял, что вполне счастлив, а Маню и не вспоминал. Даже во сне не приходила. А вот сделал ли счастливой Олю?

*

В начале лета Ольга забеременела. Сын родился в доме бабы Даши аккурат под старый новый 1947 год. Вовой назвали. В честь вождя мирового пролетариата!

Заложили дом. Полтора года строили. Председатель помог. А как же! Ведь обещал. Стены турлучные, крышу камышом накрыли. Печку дед Кондур клал. Знатный печник! Еще через пару лет крышу перекрыли кровельным железом. Из района стали дрова и уголь привозить, так что топка печи подсолнечными бодылками и соломой осталась в прошлом.

К лету Пётр снова запил, а тёща запричитала:

- Вон, у Заветах дожж прошел. А у нас нетути. А все почему?

- А почему, мать?

- А патаму! Патаму шта у нас храм Божий осквернили! Мэтэес, вишь, учинили. Нехристи! - тёща размашисто перекрестилась и поглядела на нетрезвого зятя, - эх, Петькя, Петькя, - покачала головой, - что ж ты, акаяннай, делаишь?!

Худших слов от Евдокии Филипповны Пётр не слышал никогда.

*

Как-то зимой Пётр заегозил в район. Начальник отправил за топливом. Надо отметить здесь, что дорог, как таковых, в районе не было. Таких, как в Германии, Австрии или Чехословакии. Только направления, да в районе несколько центральных улиц отсыпали гравием. Остальные дороги были шоссированными. Летом и в межсезонье в дождливую погоду без тракторов никуда не уедешь. Зимой, конечно, проще. Дорога подмерзала, превращаясь в зимний асфальт. Прям как в Берлине!

Жена с тёщей отговаривали.

- Куды собрался, бычий потрох! Уже мететь. Хужа будя. Так ты шош. Вольгу вдовой хошь оставить, а Володьку сиротой?! Паразит!

- Петя, - жена нежно прильнула, поцеловала, - не езди, а? - посмотрела в глаза жалобно, просяще.

Да куда там! Упёртый. Поехал. По дороге встретился трактор-тягач, буксируя заглохшую технику.

По пути Петра нагнала-таки метель. Настоящий буран, какие крайне редко случаются на Кубани. Как ни вглядывался, дороги не разглядеть. По приблизительной прикидке отъехал от дома километров двадцать. Значит, столько же осталось до района. Встрял! Решил ждать. Может, трактор будет ехать, так за хобот и дотащит. Сидел долго. Часов пять-шесть. Начало быстро темнеть, а ветер и метель всё не унимались. Мотор чихнул и заглох. Сердце ёкнуло. Петя помрачнел, стукнул кулаком о руль. Потёр ушибленное место. Бензин кончился. За несколько минут кабина промёрзла насквозь. Надо двигаться. Если сидеть сиднем, можно замёрзнуть совсем. Петя вышел наружу, слил из патрубков остатки топлива, разобрал дощатые борта, наколол доски топором, поджёг. Устроился у костра. Дерева хватит ещё на несколько часов. А дальше что? Пётр поскрёб затылок. Придётся запаску жечь. А потом и остальную резину. Резать и жечь. Положил в огонь последние щепки и полез в кузов расчехлять запасное колесо. И вдруг замер. Прислушался, вглядываясь в снежную мглу. Точно! Блеснул свет фар, а затем рыкнул мотор. ЧТЗ! Точно! Петя чуть не подпрыгнул от радости.

*

Оля дулась недолго. Обнял её, погладил мягкие русые волосы, коснулся по-азиатски высоких  скул.

- Петя...

Сидели дома у печи, плита краснела в полутьме. Вовочка копошился на печи.

- Что?

- Ты хоть одного немца на войне убил?

- Ты серьёзно?

Оля закивала и положила голову на грудь мужа.

- Не знаю. В атаку ходили. Там бежишь, стреляешь вперёд, как все, и не знаешь, попал или нет. Из орудий били, так там вообще не понять. А вот одного точно. В сорок первом под Харьковом стояли, а немцы выбросили десант, хотели армейский штаб взять. Нас собрали и отправили лес прочёсывать. Иду я, значица, а немец на пеньке сидит. Парашют сложил, расчёсывается. Я ему, мол, хэнде хох! А он, вроде, руки начал поднимать, а потом - раз! Гранату в меня бросил. Я упал и из автомата его скосил. Взрыв! Осколок на память мне оставил, гад. Как говорил покойный отец, Царствие Небесное, - Пётр перекрестился, - дано мне жало в плоть, чтоб не гордился. - Пётр крепче обнял жену и подвинул ноги ближе к печи, - Вовочка, иди сюда, мой хороший.