Экипаж

За окнами автобуса ПАЗ, затянутыми морозными узорами, неожиданно поднялась вьюга. Декабрь в Архангельской области бывал суров, и Андрей Петрович, двадцатишестилетний воспитатель спецшколы-интерната №4, молился, чтобы этот автобус не встал посреди тайги.

 Их было тринадцать. Тринадцать «трудных». Отказники, дети лишенцев, малолетние воры и просто те, кому не повезло родиться в семьях, где водка была важнее хлеба.

Директор интерната, провожая их на областной смотр самодеятельности показать, что «трудные» тоже могут петь хором, так и сказал:

– Андрей, вот тебе твоя чёртова дюжина. Верни всех. Но главное – сам не свихнись.

 Они называли себя «Ангелами». Это была злая ирония. Татуировка в виде крыла на плече у главаря, шестнадцатилетнего Артёма по кличке «Кастет», задала тон. Остальные подхватили. «Ангелы ада», «Падшие» – они упивались этой эстетикой отверженных.

Тринадцать человек. Двенадцать парней и одна девчонка, Ленка-Бритва, которая брилась налысо и дралась злее любого пацана.

Автобус дёрнулся и начал терять скорость.

 – Дядя Миш? – Андрей подался вперёд.

 Водитель не ответил. Он навалился грудью на руль. Автобус повело влево, в кювет. Удар был мягким.

Водитель дядя Миша хрипел, его лицо стало синюшным.

 – Сердце... – понял Андрей. – Всем сидеть! Кастет, помогай!

 Водителя положили на пол. Андрей, как мог, пытался делать искусственное дыхание и массаж сердца.

 Дядя Миша умер, так и не приходя в сознание. Андрей несколько раз проверял пульс, но сердце не отзывалось. Тело перенесли на задние сиденья.

 В салоне повисла тяжёлая тишина. Снаружи ветер швырял снег в стёкла, заваливая автобус. Андрей пытался завести двигатель, но безуспешно, двигатель заглох намертво. До ближайшего посёлка километров двадцать. До города – шестьдесят. На улице минус тридцать или ниже.

 – Значит так, – голос Андрея дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. – Никакой паники. Мы в железной коробке, защищены от ветра. Это плюс. Двигатель не завести, значит, печки нет. Это минус. У нас есть задача - выжить до утра. Утром нас хватятся, вышлют МЧС. Всем слушать команду, – Андрей включил «педагога», – все вещи из багажника – в салон. Надеваем всё, что есть.

 Они выпотрошили сумки с костюмами для выступления. Расшитые блёстками кафтаны, штаны, шарфы, шапки пошли в ход. Зрелище было сюрреалистичным: подростки натягивали на свои спортивные костюмы яркие наряды.

Холод пробирался внутрь медленно, но верно.

 – Будем жечь сиденья, обшивку, всё, что горит. Но аккуратно, чтобы не угореть.

 Нашли цинковое ведро. Андрей ножом срезал поролон с сидений. Он вонял химией и коптил, но давал тепло.

К полуночи стало ясно, что этого мало. Поролон прогорал быстро. Деревянных частей в автобусе было кот наплакал.

 – Топливо кончается, – сказал Рыжий, стуча зубами.

 Андрей посмотрел на часы. До рассвета ещё часов шесть. Температура в салоне уже опустилась ниже нуля. Вода в бутылках начала кристаллизоваться.

 – Жгите книги, – сказал Севка.

Это были его первые слова за всю поездку. Все обернулись. Севка указал на сумку Андрея. Там лежали пачки грамот и книги – подарки для победителей конкурса.

 Он был тринадцатым. Щуплый, маленький для своих пятнадцати лет, с вечно испуганным взглядом. У него была тяжёлая форма ПТСР после того, как отчим месяц держал его в подвале.

 Андрей молча достал стопку книг. Огонь в ведре плясал, освещая тринадцать лиц. Грязных, уставших, озлобленных

 – Расскажи что-нибудь, Петрович, – попросила Ленка. – А то тишина давит.

 – Что рассказать?

 – Ну, про жизнь. Ты ж учился. В институтах. Чё ты к нам-то припёрся?

 Андрей подбросил в огонь обложку. Там же горел и календарь, что висел за водительским сиденьем: красный огненный бык – символ 1997 года.

 – Я думал, что смогу спасти мир. Банально, да? Хотел доказать отцу, что педагогика – это не бабское дело, а мужское.

 – И как? – усмехнулся Кастет. – Спасаешь?

 – Пока только задницу морожу вместе с вами.

 – А я, – вдруг сказал Рыжий, глядя в огонь, – хотел собаку завести. Овчарку.

 – На хрена тебе собака? – спросил кто-то.

 – Чтобы верная была. Люди – они суки. А собака, если любит, то до конца.

 Внезапно разговор прорвало. Страх неизвестности снял блоки. Эти волчата, привыкшие огрызаться, начали говорить. Не о понятиях, а о том, чего им не хватало. Один мечтал стать поваром. Другой вспоминал, как бабушка пекла пироги. Ленка рассказала, что пишет стихи, но никому не показывает, потому что засмеют. Они сидели, прижавшись друг к другу плечами – недавние воры, хулиганы, «отбросы». Тепло их тел было единственным реальным теплом в этой железной коробке.

В три часа ночи огонь погас. Бумага кончилась. Осталась только пластиковая обшивка, но она страшно чадила едким дымом, от которого слезились глаза и начинался кашель.

 – Нельзя спать, – твердил Андрей, тряся за плечо засыпающего Севку. – Не спать! Если уснём – не проснёмся.

 Он уже не раз пожалел, что надел новые ботинки, в которых сейчас мёрзли ноги, а не тёплые, надёжные старые.

 Кастет встал.

– Надо двигаться. Петрович, давай зарядку. Или драку. Что угодно.

 Они начали толкаться в узком проходе, пытаясь разогнать кровь. Но холод был вязким, сковывал мышцы, дурманил мозг.

В четыре утра Севка начал бредить. Он звал маму. Ленка прижала его голову к себе, укрыв его своей курткой.

 – Тише, маленький, тише, – шептала она, и в её голосе прорезалось что-то материнское, древнее.

 Андрей снял с себя пуховик.

 – Ты чё творишь? – изумился Рыжий.

 – Накрывайте Севку и девчонку. Сделаем «кучу-малу», прижимаемся друг к другу. Те, кто покрепче – с краёв. Слабые – в середину.

 Андрей остался в свитере. Кастет, поколебавшись секунду, снял свою куртку и бросил в общую кучу.

 – Давай, фраера. Греем друг друга.

 Они сжались, сплетаясь в один большой, дрожащий комок тел. Тринадцать сердец бились в унисон. Андрей сидел с краю, чувствуя, как ледяной воздух впивается в ноги, в спину. Но из глубины этой кучи детей, которых общество заклеймило монстрами, шло живое тепло. Он вдруг понял: это и есть ангелы. Не те, что на иконах, чистенькие и с крылышками. А настоящие. Грязные, поломанные, матершинники, но способные отдать последнее тепло другому. Севка в центре кучи перестал дрожать.

Андрей проваливался в темноту. Холод переставал быть болью, он становился мягкой ватой.

«Главное, чтобы они выжили», – подумал он. – «Тринадцать. Хорошее число. Простое. Неделимое».

 Его разбудил свет. Яркий, режущий глаза. И звук – рокот вертолёта, перекрывающий вой ветра.

Кто-то тряс его за плечо.

 – Петрович! Не смей подыхать! Слышишь?!

 Это был Кастет. У него на ресницах висели льдинки, нос был белым.

 Дверь автобуса с визгом разжали ломом. В салон ворвались люди в оранжевых жилетах. Спасатели.

 – Живые есть? – крикнул первый.

 – Все живы! – заорал Рыжий, выбираясь из-под груды тел. – Все, слышите?!

 … Андрей лежал в палате уже неделю. Часть пальцев на ногах удалось спасти, часть ампутировали. У ребят тоже были разные обморожения. В палату заглянула медсестра.

 – Андрей Петрович, к вам тут делегация.

 – Пустите. Это свои.

 Они вошли. Все двенадцать. (Севку пока держали в детском отделении с воспалением лёгких, но сказали, что он идёт на поправку).

Они выглядели непривычно смирными. Вымытые, причёсанные.

Кастет подошёл к кровати. Положил на тумбочку пакет с апельсинами.

 - Про нас в газете написали. Типа «Чудо в тайге», - сообщил Рыжий

Ленка подошла ближе и положила на одеяло сложенный лист бумаги.

 – Это тебе. От Севки. Он нарисовал.

 Андрей развернул рисунок. Карандашный, неумелый. На рисунке был автобус. Он висел в воздухе, над сугробами. А по бокам у автобуса были крылья. Не белые, а разноцветные: красные, синие, зелёные, как те сценические костюмы, в которых они грелись. И внутри, в каждом окне, виднелась голова.

 – Севка сказал, это наш ковчег, – пояснил Кастет. – И что мы теперь... ну...

 Он замялся. Ему, лидеру, было трудно произносить сентиментальные вещи. Андрей посмотрел на рисунок, потом на них.

 – Экипаж, – сказал он хриплым голосом, – экипаж.

 – Петрович, – спросила Ленка. – А ты вернёшься? Или уволишься? Ну, после такого... Директор сказал, тебе инвалидность могут дать.

 В палате повисла тишина. Они ждали. Для них это был главный вопрос. Если он уйдёт – значит, всё было зря. Значит, мир снова их предал.

 – Куда я денусь, – сказал он. – У нас ещё смотр самодеятельности не закрыт. Мы так и не спели.

 Лица подростков расплылись в улыбках – щербатых, кривых, искренних.

 – Ну ты даёшь, Петрович, – покачал головой Рыжий. – Реально, бессмертный.

 Когда они ушли, Андрей снова посмотрел на рисунок Севки. В углу листа было выведено: «Чёртова дюжина ангелов».

 Андрей закрыл глаза. Впервые за долгое время он чувствовал себя  счастливым. Он знал, что впереди будут срывы, протоколы полиции и вызовы к директору. Но он также знал, что эти тринадцать уже никогда не станут просто «контингентом».

Они прошли через ледяной ад и вынесли оттуда самое ценное, что может быть у человека – тепло друг друга. А это стоило обмороженных пальцев.