Последнее звено

Они сами виноваты в том, что сделали. Все эти люди из группы поддержки. Боль переносится легче, если разделить её между такими же страдальцами.

— Что ты сделал? — спрашивает сосед слева в мой первый день.

Мы сидим по кругу в серой комнате. Такой же серой, как лица присутствующих здесь.

— Поделись с нами, — не унимается сосед.

В центре круга, прямо под потолком, висит одинокая лампочка, отбрасывающая тусклый свет на эти самые лица.

Тот, что справа от меня. Он говорит:

— Давайте я. 

На нём форма полицейского. Мне сказали, что он приходит сюда каждый день.

— Я выстрелил, потому что на кону стояла смерть всего отряда, — говорит он, уставившись на свои потёртые туфли. — Как оказалось, ребёнок не представлял никакой угрозы. 

Его глаза наполняются слезами.

— Но я не мог рисковать. У меня было всего несколько секунд.

Вторая справа от меня берёт полицейского за руку, и её глаза тоже намокают. Третий делает то же самое со второй. Четвёртый. Пятый. Все двенадцать человек смыкаются в рукопожатиях, образуя цепь. 

Сосед слева — двенадцатый — тянет ко мне руку и смотрит на меня сквозь слёзы.

— Раздели с нами его боль, — говорит. — Мы не плохие люди. Просто нам свойственно ошибаться.

Я сжимаю его ладонь и протягиваю правую руку полицейскому. Круг замыкается. Все закрывают глаза.

Они начинают хором:

— Ты не виноват. Ты всё сделал правильно. Это твой выбор, и ты не должен жалеть о нём.

Я украдкой поглядываю на убийцу и вижу, как тот обливается слезами. Шмыгая носом, он повторяет за всеми.

— Я хороший. Я хороший.

Каждое звено этой человеческой цепи разделяет его боль. Она становится общей. Все эти люди с серыми лицами оплакивают поступок своего соратника. 

И я плачу вместе с ними.

На следующий день полицейский не пришёл. Стул остался пустым, и сосед слева спрашивает:

— Что ты сделал? Расскажи нам.

Я спрашиваю, что случилось с этим несчастным. Все молча смотрят на пустое место, а потом та, что сидит справа от него, говорит:

— Я изменила своему мужу.

На ней белое лёгкое платье. Девушка теребит пальцами подол этого платья и продолжает:

— Тот парень, с которым я переспала. Он предложил мне огромную сумму денег. Я сделала это ради нашей семьи. Нам очень были нужны эти деньги.

Её сосед кладёт руку ей на плечо и говорит, что несчастная сделала правильный выбор. Что Вселенная предоставила ей хорошую возможность, и она ею воспользовалась.

Они начинают рыдать.

И снова звено за звеном люди кладут руки на плечи своим соседям, разделяя общую боль. Я смотрю на пострадавшую. На её белое платье, на её серое лицо. Я хватаюсь за плечо того, что слева, не отводя взгляда от девушки. Круг на этот раз не замыкается, потому что нам не хватает человека. 

И мои глаза намокают.

На третий день происходит то же самое. Но на этот раз, помимо полицейского, в комнате отсутствует та изменщица. Тот, что слева от меня, он вроде как главный. Это он собирает нас здесь. Я смотрю, как он таращится на пустые стулья, и говорю, что зря он это сделал.

Мужчина справа снимает свои очки и аккуратно кладёт их на колени. Он говорит:

— Я отключил своего отца от аппаратов жизнеобеспечения.

Он хватает за руку соседку справа и добавляет:

— Я очень любил его и не мог ослушаться. Отец попросил меня сделать это, потому что ему не хотелось мучиться.

Слёзы капают на его очки. И снова звено за звеном люди соединяются в цепь страданий, чтобы разделить горе между собой. Когда я беру руку главного и начинаю плакать вместе со всеми, то шепчу ему, что ни к чему хорошему это не приведёт.

— Мне это не поможет, — шепчу я и перевожу взгляд на очкарика. На того, кто исчезнет завтра.

— Я хороший. Я хороший, — кричат они хором.

Четвёртая дала ложные показания на суде, оправдав убийцу. Пятый столкнул обидчика с обрыва. Шестой не вызвал сожителю скорую. Седьмой уволил беременную женщину. Каждый в этой комнате сделал то, что должен был сделать.

— У нас не было выбора, — говорили они. Говорили и исчезали на следующий день.

Когда нас осталось трое, второй слева от меня долго смотрит на опустевшие места.

— Если я расскажу о своём деянии, — говорит он, — то завтра умру. Так?

Тот, что собирает нас здесь, отвечает:

— Скорее всего, сегодня.

А потом переводит взгляд на меня и спрашивает:

— Ну так что ты сделал?

Второй слева — врач — достаёт из внутреннего кармана флакон с таблетками, высыпает горсть на ладонь и закидывает их себе в рот. Он смотрит на нас слезливыми глазами, протягивая руку. Мы образуем цепь.

— Я не указал в отчёте свою оплошность, — начинает врач и трясётся. — Признание уничтожило бы мою карьеру… и оставило без помощи сотни будущих…

Из его рта вытекает пена.

— Будущих пациентов. Я… хороший врач, — он задирает голову, продолжая трястись.

Мы следим за тем, как он умирает, и сосед слева от меня говорит ему:

— Ты хороший.

Он крепче сжимает его ладонь и повторяет:

— Хороший.

Мои глаза снова намокают. Я снова плачу. Плачу от ненависти к этим людям.

В первые дни было легче. Боль распределялась поровну среди тринадцати человек. Главный это понимал и знал, на что шёл, когда пригласил меня сюда. Он знал, что с каждым последующим днём будет больнее. Мне будет больнее.

Поэтому в наш последний день здесь снова тринадцать человек. Мы сидим по кругу в серой комнате. Такой же серой, как лица присутствующих.

— Что ты сделал? — спрашивает сосед слева и окидывает всех взглядом.

— Не сваливай всё на меня, — говорю я. — Они мертвы по твоей вине.

Полицейский справа сидит, уставившись на свои потёртые туфли. В его голове зияет дыра. Как и у девушки в белом платье. Как и у всех последующих. Кроме врача.

Главный говорит:

— Я собрал вас здесь, чтобы помочь вам справиться со своим горем.

Я говорю нет.

— Чтобы все могли разделить боль, сбросив с себя непосильное бремя.

Я говорю хватит.

— Я сделал это ради вас. Вы должны были покинуть этот мир, чтобы прекратить свои страдания.

Я достаю пистолет.

— Поэтому я позвал его!

Прикладываю дуло к его лбу.

— Я хороший!

И нажимаю на спусковой крючок.

Звук выстрела заполняет всю комнату и рассеивается в её стенах. Главный падает со стула прямо на бетонный пол. Я поднимаю его и усаживаю на место. Возвращаюсь на своё, положив пистолет на колени.

Наступает тишина. Все в этой комнате сидят и ждут последнего признания. Признания соратника, чтобы разделить его боль. Мою боль. Я делаю глубокий вдох, закрыв глаза, и прислушиваюсь. Слева что-то капает. Прямо на пряжку ремня. Я открываю глаза.

— Всю жизнь я презирал таких, как вы, — обращаюсь ко всем присутствующим. — Лицемеров, убийц и изменников.

Они молча слушают.

— Я сделал это потому, что не признаю ваших оправданий. Потому, что вы не заслуживаете жизни.

Подношу пистолет к виску и добавляю:

— Как и я.

Руки трясутся. Глаза снова наполняют слёзы ненависти. Ненависти к окружающим. Ненависти к себе. Я обвожу всех взглядом, остановившись на полицейском.

— Отбросы общества, — говорю я сквозь зубы и пинаю соседа справа.

Тот падает на девушку в белом платье. Та опрокидывается на очкарика. Тот на следующую. Звено за звеном каждый наваливается на своего соседа, пока последний не прижимается к моему плечу. Я опускаю голову и вижу, как кровь из его раны стекает по моей рубашке.

Присутствующие снова образовали цепь, чтобы разделить мою боль. Чтобы дать мне понять, что я совершенно другой.

— Но… — шепчу я. — Но ведь я не такой, как вы.

Убираю от виска оружие.

— Благодаря мне мир стал чище. Я избавил его от мусора вроде вас, — говорю я, вставая со стула.

Сосед слева снова падает на пол. Я отбрасываю пистолет в сторону и говорю:

— Я должен был это сделать. Кто-то ведь должен был, правда?

Направляюсь к выходу и задерживаюсь у двери. Поворачиваюсь к серым лицам и шепчу себе под нос:

— Хороший.

Дёргаю за ручку и выхожу из комнаты.

Я — хороший.