Танцовщица урагана

Анна развернула пожелтевшую афишу и замерла. От бумаги исходил запах ванили. Посередине листа витиеватым шрифтом было выведено: «Танец смерти — Эстель Лафлер».

Среди завитков волн скрывалась женская фигура с поднятыми вверх руками. В образе незнакомки чувствовалась безумная свобода. На секунду Анна даже забыла, что это просто рисунок.

Два года назад она стала вдовой. В последние минуты она держала его за руку и слышала, как медленно уходит дыхание.

— Живи дальше, — прошептал он едва слышно.

Слёз не было. Они появились позже — ночью, когда дом вдруг стал слишком просторным.

Стараясь убежать от этой пустоты, Анна забивала голову чужими историями. До позднего вечера засиживалась в библиотеке над письмами и дневниками. Чтобы заполнить тишину квартиры, она включала радио. Там третий день только и говорили, что про ураган «Эолина». Рекомендовали уехать, но Анна не собиралась.

На обороте афиши отрывистым почерком было выведено: «Если увидишь это, значит, я не справился. Прости, Эстель. Ж.». В коробке с афишей нашёлся еще кожаный дневник. Чернила растеклись, но слова можно было разобрать.

***

Клуб «Магнолия» пристроился прямо у воды.На деревянных сваях, словно новогодние гирлянды, висели лохмотья краски, разъеденной солёной водой. А когда ветер усиливался, вывеска скулила на ветру, и казалось, где-то рядом воет бездомный пёс.

Вечером там собиралась разношёрстная компания. Здесь встречались уставшие коммивояжёры, весёлые матросы и «свободные на ночь мужья». Белые господа выбирали места в полумраке, подальше от сцены. Но взгляды их всё равно тянулись к девушке, ставшей для многих запретным сном.

Её звали Эстель. Под улюлюканье разгорячённой публики она выходила на сцену босиком. Танец был не про тело. Она как будто пыталась рассказать сказку о свободе. На щиколотке блестела ниточка жемчуга. Среди разгорячённых алкоголем лиц она выглядела нелепым украшением. Как и сама девушка.

Клуб держал месье Дюбуа, который выглядел как раздутый от важности индюк. Что он идёт, можно было понять по скрипу половиц, прогибающихся под тяжестью его тела. На пальцах сверкали массивные перстни. Больше всего он ценил в людях полезность. Эстель называл «моя шоколадка» и реально ценил не выше плитки из бакалейной лавки.

После выступлений он подходил к девушке почти вплотную и, дыша перегаром в лицо, наставлял:

— Ты забудь своего погодника. Помни, где тебя кормят.

Эстель отстранялась и бежала туда, где не нужно было улыбаться и откликаться на «шоколадку», — на пирс.

Ей было всего двадцать четыре, но под грузом липких взглядов и криков хозяина она чувствовала усталость, которая таяла только в танце.

Погодника, а точнее, метеоролога, звали Жюльен. Застенчивый, худощавый молодой человек носил очки с кое‑как замотанной ниткой дужкой. Он мог часами говорить о циклонах — словно это не стихийное бедствие, а что‑то прекрасное.

Они встретились в среду. Эстель репетировала под шум волн, а Жюльен пришёл снять показания приборов.

— Сеньорита, а вы прекрасно чувствуете ритм! — выпалил он, пытаясь перекричать шум волн.

— Может, и так, — согласилась она. — Приходи вечером, посмотришь ещё.

Он пришёл, сел у стойки и весь вечер смотрел только на Эстель. Пиво грелось в кружке впустую. После выступления он протянул девушке ветку жасмина:

— Это вам. За смелость, — выдавил он и тут же уткнулся в пол.

Эстель засмеялась и вставила цветок в волосы.

С того дня каждую среду они ждали друг друга на пирсе.

В один из вечеров Жюльен рассказал ей про глаз бури:

— Представь: вокруг всё кипит и ревёт, а в центре — островок тишины и ясного неба. Не знаю, бывал ли там кто живым. Но ты, кажется, смогла бы.

— Станцевать в глазе урагана? Ты меня в ведьмы записал, — усмехнулась она.

Но ночью она поняла, что эта мысль прочно засела у неё в голове и ничем её уже не вытравить.

Как‑то пьяный матрос ткнул пальцем в их сторону:

— Эй, парень, белые кончились, что ли?

Жюльен не нашёл, что сказать, и только сжал кулаки. Эстель к таким выпадам давно привыкла и даже не замедлила шаг, пока они удалялись прочь.

А в его голове неслось: «Всё‑таки с барометрами проще. Смотришь на стрелки — и всё можно измерить. А у Эстель никаких стрелок нет, поэтому приходится действовать по наитию».

За три дня до урагана к Эстель заявился сухонький старик в сутане. Она была явно не по размеру и болталась мешком. От неё тянуло ладаном и пылью.

— Ты душу губишь, дочь, — начал священник. — Народ соблазняешь. Распутница. Исповедуйся и уходи, а не то Бог накажет.

Он назидательно проговаривал эти фразы, словно пытался высечь их в мозгу Эстель. Только на миг в глазах старика она увидела почти мальчишескую тоску по порывам ветра.

— Пусть накажет, — ответила она с вызовом. — Я и для Него станцую.

Священник дёрнулся всем телом, словно наткнулся на невидимую стену, и попятился к двери. Уходя, он бормотал что‑то неразборчивое. Было не разобрать, отпускает ли он девушке грехи или проклинает.

Вечером на пирсе Эстель сказала Жюльену:

— Я решила. Я всё‑таки станцую для тех, кому, когда‑то велели молчать.

***

Из дневника Жюльена:

«17 сентября. Барометр ползёт вниз. Эстель говорит, что будет танцевать. Я не могу её остановить.

21 сентября, перед рассветом. Ветер срывает ставни. Она ушла. Я видел белое пятно её платья — она не обернулась. Пусть буря пощадит её».

***

На рассвете 21 сентября месье Дюбуа встал на пороге «Магнолии» с багровым от злости лицом и, срываясь на хрип, орал:

— Ты никуда не пойдёшь! Ты моя! Сгинешь на этом пирсе, и никто твоего имени не вспомнит!

Эстель юркнула под его рукой и ринулась на пирс. На ней было белое платье — то, в котором она танцевала только для Жюльена. Усиливающийся ветер ударил в грудь тяжёлым кулаком, но это не остановило девушку.

Через пару минут небо разрезала молния. На миг вокруг посветлело: одинаково хорошо было видно и огромные камни в глубине, и далёкий огонёк на той стороне залива. Буря выглядела не просто стихией. Это была огромная, любопытная сила, пытавшаяся проверить девушку на прочность.

Пахло солью и пеплом, хотя ничего не горело. Вокруг была сплошная чернота. В рёве волн Эстель послышался нечеловеческий голос, будто сама волна обращалась к ней.

Она вздрогнула и замерла. Время будто сжалось, став густым, как смола. И вдруг Эстель поняла: сегодня у неё не будет зрителей, которые судят. Только эта безразличная ко всему человеческому тьма.

Девушка подошла к самому краю и начала танцевать — не по заученным схемам, а по наитию, переводя мысли в танец.

Каждое движение словно говорило: «Я здесь», а поворот будто отталкивал тени людей, когда‑то желавших сделать из неё послушную вещь.

Ветер рвал ткань юбки. Волосы метались в бешеном вихре: каждый порыв крутил их с неистовым остервенением.

Ей вдруг стало весело.

Гром расколол небо и уплотнил воздух до состояния сметаны. Не в силах отвести глаз, Эстель смотрела на бурю.

В этом мире больше ничего не было, кроме ветра и её танца, который она не могла не танцевать.

Единого мнения о том, что случилось, среди зевак не было. Одни клялись, что волны расступались перед ней, другие видели, как молнии обходили её стороной.

Шторм стих неожиданно. Наступила тишина.

Жюльен застыл у обрыва, вцепившись в скользкий канат. Ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. Он всматривался в тёмную воду в надежде увидеть белое пятно платья, хватая воздух короткими, рваными порциями. Но кроме мутной пены там ничего не было.

«Ты вошла в глаз, любовь моя…» — тихо сказал он, а вечером перенёс эти слова в дневник. Буквы плясали, разъезжались, не слушая пера.

Эстель Лафлер так и не нашли. Жюльен не смог смириться с её потерей. Еле уползал под утро из «Магнолии», а после увольнения уехал на север. А потом какой‑то путник рассказал в баре, что там он и умер спустя пару лет в одиночестве.

Среди скудных пожитков остались афиша и дневник. Он не сжёг их, так как, наверное, не мог уничтожить последнее, что связано с ней.

***

Анна закрыла дневник около двух ночи. За окном буря набирала силу: ветер выл, дождь колотил в стекло, а вдалеке выла сирена. Анна отложила дневник. Да, чужие тайны могли подождать. Сейчас хотелось, чтобы внутри стало спокойнее.

Она вспомнила, как в первые годы замужества включала радио на полную и, счастливая, танцевала до тех пор, пока не начинало кружиться перед глазами.

Муж улыбался:

— Ань, ну ты странная.

— Да, — соглашалась она и убегала на кухню.

Со временем танцы незаметно растворились в рутине. И вот теперь взгляд девушки с афиши заставил её снова почувствовать, как пол чуть‑чуть уходит из‑под ног.

Не раздумывая, она накинула плащ, сунула афишу в карман и шагнула в ночь.

Пирс всё ещё держался. На сваях проступали причудливые ржавые узоры. Ветер стремился сбить с ног, дождь хлестал по лицу, небо ревело так, что не слышно было собственного дыхания.

Вода кипела. Прогнившие доски скользили под ногами и норовили сбросить с пирса. Анна закрыла глаза и подняла руки — точно так, как Эстель на афише. И ей вдруг стало легко их держать, будто чья‑то невидимая рука помогала.

Волна окатила её с головой. Анне хотелось вернуться домой, завернуться в тёплый плед и ждать, пока стихия успокоится. От ледяного душа из горла вырывался крик, очень похожий на песню. А затем что‑то щёлкнуло.

Дождь хлестал по лицу, по плечам, забирался за воротник. Анна двигалась вперёд не потому, что хотела, а потому что стоять на месте было ещё хуже: холод сразу начинал пробираться внутрь.

Ветер рванул сбоку, потом будто передумал и толкнул в спину — так бывает, когда стихия просто меняет направление. От этого толчка она шагнула. Потом ещё раз. И ещё. Сама не заметила, как перестала упираться и начала двигаться в такт буре.

Её танец совсем не был похож на грациозный танец Эстель. Руки не хотели отпускать перила, но она заставила их разжаться. Непослушные, словно деревянные, ноги путались в подоле промокшей юбки.

Рёв стихии стих на секунду. И в пенных барашках Анне почудился прозрачный силуэт девушки. Терпкий запах водорослей и соли, щипавшей нос, отступил. На миг воздух наполнился жасмином.

Небо серело. Анна зашла в квартиру, скинув мокрую одежду прямо у двери. Заварила чай. Кружка старалась отдать тепло пальцам, но внутри всё было холодно.

Пытаясь завернуться в плед до самых глаз, она случайно выплеснула на запястье ароматную жидкость, но не почувствовала боли. Только уставилась на красное пятно, которое на ощупь оказалось ледяным.

Холод въедался под кожу, забирался в суставы, не оставляя ни одного тёплого участка. Густые волосы слиплись сосульками, мешая видеть, а пальцы не слушались. Они подёргивались, как неугомонные стрелки в часах в спальне. Но именно это казалось настоящим признаком жизни.

Анна сунула руку в карман и достала афишу. Чернила растеклись серо‑лиловыми пятнами. Среди них читалось только одно слово — «Эстель».

Анна забралась на подоконник с ногами. С карниза всё ещё монотонно капало. В голове гудело на низких частотах, так что немели уши. Чтобы не оставаться в тишине, пальцы отбивали ритм по кружке: тук‑тук‑тук — отзывался костяной фарфор.

Когда глаза полоснуло светом, она зажмурилась и даже не сразу поняла, что всходит солнце. Потом приложилась ухом к стеклу. Снаружи была тишина, а в голове звучал скрип натянутого до хруста каната.

И её собственный выдох — с хрипом, с брызгами. Она удивилась тому, что можно дышать и кричать одновременно.

Свет пытался пролезть сквозь веки, а вслед за ним под кожу зарывался гул — будто солнце прощупывало её изнутри.

Она шагнула назад — и пол вдруг резко качнулся под ногами. Анна жёстко приземлилась копчиком на пол. Было больно и весело одновременно. Хрипло рассмеялась — и за диафрагмой резко толкнулось давно забытое ощущение. Солнце уже припекало спину, а грудь ходила в такт состоянию.

Медленно вдохнув, Анна расправила плечи. Сидя на полу, подтянув колени к подбородку, она почувствовала: снова есть. Перекатывается. Медленно, с паузой. И опять. И снова.