...моя сладкая N

И на мосту я встретил человека.

— Закурить не найдётся?

Я думал о тебе и не сразу обратил на него внимание. Он был довольно носат и несколько небрит и почему-то в затемнённых очках и в целом походил на волосатого интеллигента из вечно недовольных и возмущающихся. В тот день было холодно и пронзительно сыро, ветер гнал клочковатые серые тучи, похожие на старую дырявую бабушкину шаль, и трепал его шевелюру, он зяб и ёжился, прятал лицо за воротником коричневой замшевой куртки и сутулился. «Почему он в очках?» — подумал я и достал «Приму».

У него был рубль, у меня — четыре. В связи с этим мы взяли три бутылки вина. И скоро я незаметно выложил ему всё. Всё, что наболело.

— Как её зовут? — спросил он.

— Ника…

— Ника? Ого, уже только за одно это имя можно простить многое. Давай будем звать её «N». Знаешь, женщина — существо многогранное и неизведанное. О поверхности Луны мы знаем больше, чем о женщинах. Бывает женщина-мать, хранительница семейного очага. За такой, как за каменной стеной. Но с ней скучно. Поэтому зачастую мы выбираем женщину-вулкан, женщину-фейерверк, женщину-ураган. Горячую, яркую, порывистую, переменчивую. Это наша карма, наш крест, но и наше счастье. Вот какая она для тебя, твоя N?

А какая ты? Действительно, какая? Я думаю о тебе беспрестанно, но не знаю что ответить.

— Она… сладкая…

— Тогда крепись, дружище. С ней будет нелегко, но, вероятно, без неё ты уже не сможешь. Ты подсел на неё, как на кокаин. Сейчас тебе надо развеяться. А давай-ка пойдём с тобой в одно место! Давеча меня звали…

И он привел меня в престранные гости. За незапертой дверью в огромной квартире на четвёртом этаже было людно. Все входили и выходили, курили прямо в комнатах, стряхивая пепел на пол, улыбались друг другу и разговаривали. Я улавливал обрывки. Кто-то нёс чушь о тарелках, кто-то проповедовал дзен. Дамы были очень любезны, одна из них тут же усадила меня за накрытый стол и налила полный стакан портвейна. У неё были короткие волосы набок, она курила тонкую сигарету через мундштук, жеманно улыбалась и театрально заламывала руки. Про себя я её назвал экзальтированной дамой.

— Мишенька очень, очень талантливый! Ну согласитесь же со мной!

Я пожал плечами и на всякий случай кивнул.

— Мог бы стать дипломатом или инженером, — продолжила экзальтированная дама, — но не захотел сидеть в этом болоте и выбрал… А вы кем работаете?

— Я? На Кировском. Я инженер.

— Я инженер за сотню рублей, и больше я не получу, — вдруг вклинился долговязый тип с вытянутым лошадиным лицом. — А сколько вам лет?

Неожиданно наш диалог привлёк внимание. Гомон утих, все почему-то улыбались и внимательно ждали моего ответа, как будто он имел решающее значение для судьбы целого мира.

— Двадцать пять, — нерешительно произнёс я, и все засмеялись.

Я покраснел и вспотел, разозлился и растерялся. Что смешного? Хотелось ткнуть кулаком в эту лошадиную ухмылку и уйти. Они смеются над моей зарплатой? Да, маловато, но мне хватает. Точнее, нам с тобой. Есть комната в коммуналке, есть… да и вообще, разве важно, сколько человек зарабатывает? Гораздо важнее, что он вносит посильный вклад в общее дело, ведь правда? А вы хоть что-нибудь вносите? Стиляги и мажоры. Трутни, бесполезный балласт. Да пошли вы все!

Я решительно вылез из-за стола, не забыв однако прихватить стакан. Интерес ко мне утих, утихла и моя ярость, и уходить расхотелось. Я забился в кресло у беззвучно работавшего телевизора и отрешённо погрузился в свои думы. Экзальтированная дама пыталась захватить меня в плен, любезно наполнила мой стакан экзотическим кубинским ромом, но я молчал пень пнём, потягивал невкусную горелую жижу и думал о тебе. Думать о тебе было невыносимо, но не думать о тебе я не мог. Отвлёк меня громкий визгливый голос.

— А я вот думаю о шести миллиардах, — вещал кто-то слева от меня своему соседу. — К исходу нынешнего тысячелетия нас на Земле будет шесть миллиардов. Это немыслимо! Если все возьмутся за руки, то сто пятьдесят раз смогут опоясать земной шар! Если пересчитывать всех по одному непрерывно, то это займёт сто десять лет! Представляете?! А чем кормить такую прорву, а как обеспечивать элементарные человеческие потребности? Если вовремя не принять меры, то планета скоро задохнётся. А вы что думаете?

— А я думаю, где взять пять рублей, — глупо ухмыльнулся его собеседник.

Тут на сцене объявился новый персонаж.

— Братишка, выпить есть?

Передо мной пьяненько покачивался улыбающийся бородач в грязноватой тельняшке. Он выглядел странно даже среди этой разношёрстной публики. У меня оставалось на донышке, и я покачал головой.

— Ну, дык, ёлы-палы! — расстроился бородач и переместился к полноватой рыжеволосой даме. — Сестрёнка, выпить есть?

— Митя, хватит уже! — мягко оттолкнула его дама. — Иди полежи.

В этом месте все собирались кучками, время от времени перебегая от кучки к кучке. И только для меня кучки не находилось. Краем уха я пытался вникнуть в разговоры, но не всегда понимал, о чём речь, поэтому сидел изгоем и довольно скоро заскучал. Кто все эти люди? Какое отношение к ним имею я? Когда стакан опустел, я отправился искать своего спутника. Нашёл его в сигаретном дыму в обществе высокого худого казаха.

— Я пошёл, — сказал я.

— Ну… давай, — растерянно ответил он и нерешительно протянул руку.

Казах тоже сунул руку. Пожатие его было крепким.

— Не уходи, — сказал казах, — сейчас будет интересно.

Сказал просто и доверительно, сказал, как истину открыл. И я остался.

Начало я проворонил. Ходил курить на балкон. Ну не привык в доме как-то. А когда вернулся, казах сидел с гитарой у наконец-то выключенного телевизора и пел. А все заткнулись и слушали.

Конечно, не Кобзон, но голос необычный, выразительный, запоминающийся. Сначала я не особо прислушивался, но постепенно начал улавливать смысл. Песни были простые и сложные одновременно, и мне казалось, что поются они именно для меня. Доверительно, как говорил, так же он и пел. И удивительно, что в каждой песне я видел себя.

— Витенька очень, очень талантливый! — жарко прошептала мне на ухо экзальтированная дама.

И я был сначала последним героем на кухне, потом гулял под ручку с восьмиклассницей и даже покорял неведомую Камчатку. Воображение унесло меня далеко-далеко и не сразу вернуло обратно. А когда вернуло, на месте казаха уже сидел тот самый долговязый. Я мысленно скривился и собрался было уйти, но тут он тронул струны…

Долговязый пел иначе. Иногда подблеивал, а голос его звучал мягче, слабее, и приходилось вслушиваться, чтобы не упустить что-то важное. Казалось, зрители боялись кашлянуть или шевельнуться, да что там, даже Митя на диване перестал ворочаться. Я далеко не всегда понимал смысл песен, но с головой погрузился в их магическую ауру.

— Следующая композиция прозвучит для нашего дорогого гостя — инженера прославленного Кировского завода! — вдруг объявил долговязый и запел… про меня.

Так вот почему смеялись люди, а вовсе не надо мной! Я улыбнулся. И не такое уж лошадиное лицо у него, кстати. Потом была песня про золотой город, и многие украдкой смахивали слезу, а экзальтированная дама рыдала не таясь. Честно говоря, тут и у меня глаза увлажнились. А потом вышел мой спутник, они спели что-то дуэтом, и он остался один, по-прежнему в тёмных очках.

Его песни отличались некоторой ироничностью. Слушатели улыбались, а он умело управлял их эмоциями. Он даже не столько пел, сколько рассказывал свои песни. И снова было как будто про меня, и я смеялся и удивлялся, насколько точно подмечены мельчайшие детали. Я чувствовал, что все вокруг испытывают такие же эмоции, мы словно качались на одной волне, синхронно улыбались или хмурились и при этом забывали о своих тяготах и заботах, забывали даже, где находимся, потому что целиком и полностью растворялись в обаянии музыканта и его песнях.

Но вот маэстро откланялся, вызвав жаркие аплодисменты, и в комнату вошли менты.

— Граждане, предъявляем документы и расходимся!

Появление органов, казалось, не особо удивило присутствующих. Они как будто даже были к этому готовы. У всех с собой оказались паспорта, сержант старательно переписывал данные и возвращал документы владельцам. У меня паспорта не было, но прокатил пропуск на завод, который мне вернули с некоторым осуждением во взгляде.

В итоге все тихо-мирно разошлись, а стражи правопорядка забрали Митю и уехали. Я долго искал свой сапог и задержался.

— Может, останетесь? — Экзальтированная дама томно прислонилась к дверному косяку.

Но я решил уйти, хотя остаться мог… Или не мог, пока думал о тебе, а думал о тебе я постоянно, если только не слушал песни.

Уже стемнело, и ветер по-прежнему терзал причёски запоздалых прохожих, но мне было тепло, я шёл нараспашку, холод даже помогал привести мысли в порядок. Люди, представшие сначала передо мной неприятными, странным образом казались теперь милыми и хорошими. Я видел их глаза, я слышал их восторженные вздохи, и я понимал, что теперь с ними в одной лодке.

Понимал я также и то, что выбрав эту лодку, окажусь теперь в неспокойных водах. Вспоминал слова экзальтированной дамы о выборе и осознавал, что обратного пути нет. Сейчас жалкая горстка людей пытается выгрести против течения, но с каждым днём их становится больше, и, кто знает, может, через несколько лет новая музыка будет собирать стадионы.

Когда я вернулся домой, ты спала, но я не стал тебя будить и устраивать сцен, как раньше. Я сидел и тихо смотрел на тебя. Я просто был счастлив от того, что ты цела и невредима, и что ты дома. Чудовищное напряжение и усталость мгновенно схлынули, я смотрел, как сладко ты спишь, смотрел на твои испачканные щёки, на светлую прядку, прибившуюся ко лбу, и понимал, что хочу быть с тобой навсегда. Неважно, куда тебя занесёт в следующий раз, — спасать тюленей на Ладогу или строить мост через канаву в новом районе, я всегда буду ждать тебя дома и всегда буду знать, что ты обязательно вернёшься ко мне. Ты воздушный шар, а я твой якорь, и у каждого шара должен быть свой якорь, а у каждого якоря должен быть свой шар.

Я лёг рядом и осторожно обнял тебя, ты сладко причмокнула, пробормотала: «Прости, мы щенка искали в лесу», и положила голову мне на плечо. И я подумал, так ли это важно, с кем и где ты провела эту ночь,