Чудовище

                                                                                                          Стайерам....

Утро. Серое, безнадежное. Я нехотя продираюсь сквозь лапищи снов после неспокойной ночи. Последние годы все ночи такие. Встаю. Как всегда меня встречают тяжелый запах и урчание в углу комнаты. Там обитает Чудовище. Оно поселилось уже давно, и я прикована к нему невидимой, но прочной цепью.

Ковыляю к Чудовищу, оно слабо отбивается, порыкивает. Стараюсь не дышать, обтираю, забираю и бреду в туалет нашей хрущевки. Он называется торжественно: совмещенный санузел. Здесь проходит большая часть моей унылой жизни. Стирка, уборка, уборка, стирка. Дерьмо в унитаз, белье замочить, затем в машинку. Чудовище отвергает достижения санитарии, поэтому присохшее – отскребать. Неужели когда-то я преподавала в университете? Читала лекции, проводила семинары, пыталась донести баламутным студентам истину? Теперь я знаю одно: все возвышенное кончается просто. Кубик сортира вместо кафедры, урчание толчка вместо морской волны, скрежет стиралки вместо разговоров с друзьями. Плохая замена.

Чудовище жует меня по кусочку, оно сгрызло все радостные минуты, оно выпивает все соки, оно бесконечно.

Но есть у меня и маленькие радости. Одна из них белая пушистая кошка с голубыми глазами. Когда-то она считалась котенком Принцем, но оказалась Принцессой, которую чаще зову просто При.

– Мяв, мяв, – ластится к ноге кошка и успокаивающе мурчит.

– Все будет хар-р-ашо! – бодро несется из комнаты. Еще один светлячок во тьме – попугай Аркадий. Он заученный оптимист и говорит только одну фразу, но с каким выражением!

– А как же! – не менее бодро отвечаю я ему и бегу на кухню.

На окне в клетке на жердочке Аркадий. Серьезный, обстоятельный, чистит перья с видом член-кора. Докладывает еще раз: «Все будет хорошо». Хотелось бы верить.

Звонит внук.

– Ты как?

– Как всегда, норм, – бодрюсь я. Внук – все что у меня осталось, но он далеко, ведь в нашем городе для него работы нет.

Чудовище ревет, требует пищу. Его надо кормить, кормить, кормить. Оно ест и гадит, гадит и ест. Ставлю полный чайник на плиту, включаю газ, в кастрюльку с молоком насыпаю манку, варю, помешивая ложкой. Оголодавшее Чудовище беснуется в комнате, ложка падает из рук, каша подгорает. Выливаю, начинаю все сначала. На середине процесса слышу грохот: Чудовище свалилось на пол. Бросаюсь к нему, еле-еле кладу обратно на диван и снова бегу к многострадальной каше и вопящему чайнику. Уф! Успела! Выключаю, остужаю, несу, кормлю. Чудовище разевает пасть и поглощает, поглощает, мне кажется, что оно способно поглотить и ложку с кастрюлькой, и меня, и весь окружающий мир. Опять набрасывается страх, мерещится, что я растворяюсь в Чудовище.

Грыжа дает знать о себе после силовых упражнений, матка режет, депрессия гложет. Не поддаваться!

– Мур—мур!

Слава богу, я не одна во Вселенной. Мою Чудовище, опять бегу в любимое местечко, поскальзываюсь, падаю. Разбиться бы насмерть!

Будьте осторожны в своих желаниях. Происходит необъяснимое. Пол начинает ходить ходуном, люстры раскачиваться в диком танце, стены, кажется, стремятся друг к другу. Что это? Что? Вот упала чашка, стоящая на краю стола, книжки из шкафа, и меня осеняет: землетрясение. В нашем благополучном городе случилось настоящее землетрясение! Смутно припоминаю советы покинуть помещение. Слышу крики соседей, топот на лестнице. С тоской понимаю, что для нас с Чудовищем варианты предсказуемы: или землетрясение закончится благополучно, или мы будем погребены под обломками пятиэтажки. Пол дрожит, косяки скрипят и, уже плохо соображая от ужаса, я все-таки одной рукой хватаю клетку с взъерошенным попугаем, другой – орущую При и бегу к двери.

– Доча!

Вздрагиваю, боюсь поверить, сжимаюсь от страха разочарования.

– Доча, что случилось?

Мамочка! Неужели она пришла? Этого не может быть! Как я скучала без нее, как ждала, но уже не чаяла увидеть. Мне так много надо ей рассказать! И я кидаюсь к моей самой любимой, самой доброй, самой красивой на свете маме, обнимаю ее тонкие плечи, целую сухие щеки. И говорю, говорю, говорю. Понимаю, что ее надо бы пожалеть и не травмировать, но накопившиеся за долгие годы усталость и тоска не дают мне остановиться. Я плачу, и мама плачет вместе со мной; мы вместе плачем, вместе смеемся, вместе вспоминаем. Мы снова вместе и уже не страшны дрожащий пол и хлопающие двери, шум испуганной толпы за окном. Мама со мной, а, значит, ничего страшного уже не случится.

И маленькая гостиная опять раскрывает нам объятия, как много лет назад. Вспыхивают яркие краски, горят фонарики на елке, и мне снова шесть лет. Родители дарят подарки и шариковую ручку, редкость в то время. Я спрашиваю :

– Это шариковая ручка, а бывают «бобиковые»? И родители смеются, и я смеюсь вместе с ними.

Опять папа приносит белую мышку, а мы с мамой запрыгиваем на стол и визжим. Снова лепим пельмени и встречаем гостей.

Вот мама становится «Учителем года» нашей области, а папа с блеском защищает кандидатскую диссертацию.

Вот я привожу домой будущего мужа, и он поражает всех букетом роз невероятных размеров.

Я рассказываю маме обо всем, что произошло пока она была далеко. О предательстве дочери и нелепой гибели мужа, о достижениях ее любимого внука и о его невесте.

Только о Чудовище и друзьях, попрятавшихся от меня, страшащихся заразиться чужой бедой молчу. Это – табу.

Мама внимательно слушает, ахает, охает, переживает, утешает.

Я спохватываюсь. Маму срочно надо напоить ее любимым липовым чаем.

– Доченька, не суетись, давай поговорим еще.

Но я охвачена нетерпением и судорожно ищу заветный мешочек. Где же он? Сейчас, сейчас..

Я нахожу сушеный липовый цвет и торжествующе кричу:

– Ура! Нашла! Мамочка, тебе с медом или с сахаром?

Но вопрос повисает в воздухе. Тишина.

Мамы уже нет. Только ленты из слов еще витают в воздухе, и слышно как стучит мое сердце.

Опять, опять она покинула меня, и жизнь снова погружается в пучину туалетных забот. Но теперь в моем сердце есть маленькая надежда, что когда-нибудь я увижу в мертвых глазах Чудовища отблески былой нежности и любви. Ведь где-то там, в их глубине, замурованная альцгеймером и деменцией, прячется моя мама.