Четверо минус одна

Четверо минус одна

Она всегда приходила ровно в семь – хотя ее никто не приглашал. И оставалась до заката. Взлетевшая без ветра занавеска, неуловимое помутнение света, дрожь в зеркалах, тяжкое томление души: достаточно, чтобы понять – она здесь.

После гибели своей невесты Марины Серега женился на ее младшей сестре – Иришке. И Марина сразу начала являться молодым. Спасаясь от привидения, они продали удобную квартиру, унаследованную от бабушки, и купили новую, в спальном районе. Не помогло. Марина последовала за ними. Она даже летала с ними в Турцию. Ребята пытались вечерами прятаться от нее в кино, в ресторанах, в гостях - тоска настигала их всюду. Значит, призрачная Марина была привязана к ним, а не к стенам.

Я знал, как тяжелы для ребят вечерние часы и старался почаще заглядывать к ним после работы, чтоб скрасить призрачную тоску. К тому же, Иришка прекрасно готовила.

Вот и сейчас, уже на лестнице витал дивный запах – живот мой сам собой подтянулся и заурчал в предвкушении.

Дверь открыл Серега. На кухне переливчато гудел миксер.

Серега шутовски поклонился, взмахнул воображаемой шляпой.

– Здравствуйте, проходите, пожалуйста в крематорий!

– Почему в крематорий-то? – спросил я, сняв кроссы и направляясь привычной дорогой на кухню. – Вроде ничего не сгорело. Пахнет, как в раю.

– Потому что я крем взбиваю, – сквозь шум миксера объяснила Иришка. – Уже достала Серого своим тарахтением. Сегодня на десерт крем-брюле с настоящей ванилью!

– Хо-хо! – вскричал я с деланой бодростью. Мы все привычно, хотя и несколько натужно, паясничали, делая вид, что ничего такого не происходит и нам очень весело.

– Через пять минут сготовится мясо по-бургундски, – сообщила Иришка, взглянув на таймер.

Я выставил на стол бутылку кьянти. Ей-богу, сопьемся мы с этим призраком. А что делать?

– Голову-то забыл! – охнул Серега. И пояснил в ответ на наши недоуменные взгляды. – Хлеб – всему голова! Ну, я – за хлебушком: одна нога здесь, другая – там. Вы уж без меня не пьянствуйте и не развратничайте, особенно гастрономически, – кричал он из прихожей, пока не хлопнула дверь, да и потом на лестнице раздавались его удаляющиеся жизнерадостные вопли.

– Вот, – сказала Иришка, враз погаснув. – Так и живем.

Серега будто унес с собой натужное веселье.

Мы посидели молча.

– Не любит он меня, – вдруг пожаловалась Ирка. – Не на мне он женился, а на ее памяти. Понимаешь? Я как бы Маринкин суррогат. А я-то, дура, ведь по Сереге с третьего курса сохла. Во всем старшей сестрице подражала – как тут было в ее жениха не влюбиться? Вот дура набитая. А теперь все и вовсе наперекосяк пошло. Надо нам с Серым расходиться. Надоело уже.

– Что ты, Ириш…

– А, ладно! Не бери в голову – будем веселиться! Любовь, похожая на сон, «счастливым» сделала мой дом… – пропела она с непередаваемым сарказмом, вальсируя по кухне с хлебным ножом.

Ее признание ошеломило меня. Я-то думал – у ребят все нормально. Если не считать привидения, конечно. И постарался вернуться к прежнему шутливому тону.

– А куда пропал твой лисий хвост?

– В смысле?

– В смысле: где твоя женская хитрость?

– Ой, знаешь, какая я хитрющая – страсть! Наряжаюсь, кокетничаю. Притворяюсь слабой женщиной. И прокладываю путь к Сережкиному сердцу. Через желудок уже, считай, автобан проложила.

– Может, через другое место надо? – ляпнул я и застеснялся. Но Иринка не обиделась.

– Вах, специалист! Через все места прокладываю, а что толку? Не может у нас ничего наладиться, пока она тут.

Я мысленно сравнил двух сестер. Да, Иришка, безусловно, мила с этими своими кудряшками, раскрасневшаяся, в фартуке с котиком. Она была земная, хлопотливая и суетливая, очень хорошенькая – пожалуй, даже красивее Марины, но в Марине была некая тайна – вот что мне нравилось в невесте друга. Теперь, когда она умерла, я мог признаться себе, что тайно любил ее.

Тут занавеска внезапно взлетела и обняла мои плечи. Это не был сквозняк – Серега вернулся и распахнул дверь минуту спустя.

– Эх-ма, тру-ля-ля! – завопил он, потрясая зажатым в руке пакетом. – Позор засоням! Слава неспящим! Весь мир поразился чудовищному торжеству правосудия! Пока я дрых, хлеб кончился – пришлось купить бублики.

– Мясо по-бургундски с бубликами – это что-то из области дружбы народов, – заржал я, стремясь зубоскальством прогнать призрака несчастной любви. Иришкино признание здорово выбило меня из колеи.

– Смесь французского с нижегородским, – поддержала Ира. – Типа фьюжн.

Но вскоре неправильное хлебобулочное изделие перестало кого-либо волновать, потому что она сняла крышку с гусятницы, и по кухне поплыл умопомрачительный аромат, в присутствии которого никакие проблемы не имели права на существование. Мы с Серегой напряженно смотрели, как наполняются тарелки.

– Вы, прямо как коты, – засмеялась Ира.

Некоторое время слышались только звуки жевания, стук вилок о тарелки и стоны наслаждения. Вино тоже оказалось на высоте. Когда все наелись, в кухне повисла тишина. Призрачный гнет сгущался над нами. Я понял, что пора сказать что-нибудь прикольное и озвучил тут же сочиненный стих:

– В начале времен была фраза:

Зараза, какая же вкусная зраза!

– Это не зраза, – засмеялась Иришка, – это, скорее, рагу.

– А ужин отдай в рагу, – скаламбурил Серега с набитым ртом, тыча в соус куском бублика.

– В расцвете времен споем ле:

Неси же, мой друг, крем-брюле! – стишата так и перли из меня, хотя душа болела, растревоженная Иркиными признаниями. Я думал, что сумел забыть Марину – и вот. Значит, чувства никуда не ушли – они копились, копились, и накатило…

Серега острил что-то насчет «ле» и «ля», но я не слышал: все вокруг показалось фальшивым, картонным, и только Марина существовала на самом деле. Мир натужного веселья и высосанных из пальца острот опостылел, потерял смысл. За ним, как за ветхим холстом из каморки папы Карло, дышало Настоящее. Я переживал нашу с Мариной не случившуюся любовь, какой она могла бы стать, отбей я невесту у друга.

Выносить двойственность мира стало невозможно. Я кинул умоляющий взгляд за окно: скорей бы наступила ночь, скорей бы ушла Марина, унося все это. Но солнце ползло к горизонту с черепашьей скоростью.

Кухня разваливалась на кусочки и раскачивалась, словно я хватанул стакан абсента, а не выпил пару бокалов хорошего сухача. Я встал и, промычав на встревоженные вопросы моих друзей: «Зуб!», вломился в ванную. Мне нужны были зеркало и одиночество. Нужно было увидеть Ее.

Задвинув шпингалет, уставился в зеркало. Оттуда смотрело мое лицо, изображенное в абстрактной манере. Собственная личность меня не интересовала, я стал смотреть глубже, но Марины не нашел. На переднем плане круглилось что-то квадратное, вдали серело что-то зеленое, сверху вниз поднимались извилистые дрожащие полосы.

Старый мир разваливался, я вылуплялся из яйца.

Я убежал от друзей, унося в душе Марину. Несостоявшаяся любовь прилепилась ко мне, освободив Серегу с Иришкой.

Поймал такси, доехал до дома. На лавочке у подъезда героическими усилиями сохранял вертикальное положение дядя Гриша. Пустая бутылка с тремя семерками валялась у его ног. Дядя Гриша тоже боролся с призраками сего мира.

– Бога ради, читайте чертеж громче! – умолял он кого-то. – Это очень важно.

Наверное, это в самом деле было важно, потому что он всхлипывал, грозя в небо кулаком.

Я присел рядом. Двое городских сумасшедших на одной лавочке.

– Марина, – прошептал я, – ты прекрасна. Ты была слишком прекрасна для этого мира.

– Нет, суньте чертеж в шредер, это не должно воплотиться! – завопил дядя Гриша, так, что я вздрогнул. Но отвлекся только на миг.

– Я хотел быть с тобой, но не имел права. Ты украсила мою жизнь, ты прошла по ней, – шептал я.

Солнце зашло, но Марина осталась.

Мы сидели бок о бок с дядей Гришей и пугали бормотанием поздних прохожих.

Внезапно к нашим голосам прибавился третий.

– Нас тянуло друг к другу, но мы не смели предать Серегу, – сказала Марина в моей голове. – А эти двое – сестренка и ее муж – предали меня. Они боятся меня – и уже почти ненавидят. А ты не испугался. Помнишь, любишь… Прощай, моя несбывшаяся любовь – теперь я могу уйти спокойно, зная, что ты есть. Прими на память то, что я знаю теперь. Может быть, у тебя получится...

И вспыхнули радуги, и закружились деревья, и замелькали городские огни, и я вдруг разом влюбился в этот мир, со всеми его мусорками, пьяненьким дядей Гришей, тихими вечерними окнами, фонарями, превратившими кроны деревьев в декорации, с прохожими, несущие свои тайны, и доставщиками с большими коробами – во весь чудный земной мир с его суетой и красотой. Мне открылась подлинная суть вещей, выражаясь высоким штилем. Это было… невероятно. Требовалось что-то делать, причем немедленно, но я не знал, что.

Мне хотелось нарисовать все разом, или рассказать, или, по крайней мере, сфоткать гениально. Я полез за телефоном, и тут услышал голос дяди Гриши:

– Е-мое! Не знаю, что это такое, но, мать вашу, как же это красиво!

Значит, и его задело.

Вот и все. Душа Марины покинула земную юдоль, оставив мне вечное беспокойство. Но его я ни на что не променяю.