Зарисовка, пока ехал до дома и слушал музыку. Пришла в голову и родился текст.
Жара висела над дорогой, как плёнка, сквозь которую мир казался размытым и чужим. Пыль цеплялась к ботинкам, к дыханию, к мыслям. Ветер не шевелил ни травинки, и каждый шаг звучал, будто выстрел в глухой тишине.
Вдалеке — бар. Старая вывеска качалась на цепях, будто издевалась: «Добро пожаловать». Он шёл медленно, слишком медленно, чтобы не услышать, как скрипит в голове прошлое. Виски, смех, сигареты, чьи-то голоса — всё смешалось в горький привкус, который невозможно забыть.
Дверь поддалась легко. Внутри запахи — табак, пролитый алкоголь, дешёвый парфюм. Тишина была гуще дыма. Несколько лиц поднялись, и в каждом — вопрос. В каждом — страх, который пытаются спрятать за ухмылкой.
Он не сказал ни слова. Слова — лишние, когда долг давно записан в чужих глазах. Он просто шёл, чувствуя, как деревянный пол отвечает шаг за шагом, будто считает секунды до конца.
Его пальцы не дрожали. Ни тогда, ни сейчас.
Музыка играла только у него внутри. Глухой рифф, хриплый голос, который рвал тишину на клочья. Всё остальное — будто замедлилось. Лица, движение, даже капля виски, сорвавшаяся с края стола, падала бесконечно долго.
И в этот момент мир сузился до одного взгляда. До тех глаз, что когда-то смеялись первыми. Теперь они молчали. Ждали.
Он не спешил. Он никогда не спешил.
Рука сама нашла металл. Холодная рукоять, будто кусок зимы в этой проклятой жаре. Выстрела не будет — он хотел чувствовать смерть. Хотел видеть её близко как тогда, когда ломали его.
Нож лёг в ладонь, как влитой. Он помнил его вес, помнил, как сталь поёт, когда встречает плоть. Всё в этом мире предавало, но металл всегда говорил правду.
Первое движение было коротким, бесшумным. Резкий вздох, хрип, попытка крикнуть — и тишина снова стала тишиной. Кровь всегда теплее, чем ждёшь. Она пахнет железом, но на вкус — как горечь, которую он носил в себе слишком долго.
Он не думал. Думать — значит медлить. А медлить — значит умереть. Тела двигались вокруг, кто-то рванулся, кто-то потянулся к стволу. Его мир снова стал замедленным кадром. Стол летит в сторону, бутылки бьются о доски, стекло блестит в воздухе, как осколки чужой жизни.
Он не считал удары. Только дыхание. Рваное, обжигающее горло. Как тогда, когда чьи-то руки выжимали из него воздух, когда он падал в темноту, чувствуя, как уходит всё. Тогда он пообещал себе: больше никто не заставит его ждать вдоха.
Выстрел всё же раздался. Глухой, как удар по костям. Он обернулся. Тот самый взгляд, противник стоял с револьвером держал его обеими руками, как ребёнок держит игрушку, которой боится. Пуля прошла мимо. Второго шанса не будет.
Он двигался как пуля, которая пролетела мимо. Но видел все в замедление, видел, как дрожат пальцы на спуске. Слышал, как в голове у того кричит страх. Слышал даже своё сердце — глухой барабан в пустоте.
— Ты сделал выбор, — сказал он. Голос был чужим даже для него самого.
Рука поднялась. Нож блеснул.
А потом — тишина. И только собственное дыхание…
Это было головокружение мести, как танец, как сама смерть во плоти.
Жара висела над дорогой, как плёнка, сквозь которую мир казался размытым и чужим. Пыль цеплялась к ботинкам, к дыханию, к мыслям. Ветер не шевелил ни травинки, и каждый шаг звучал, будто выстрел в глухой тишине.
Вдалеке — бар. Старая вывеска качалась на цепях, будто издевалась: «Добро пожаловать». Он шёл медленно, слишком медленно, чтобы не услышать, как скрипит в голове прошлое. Виски, смех, сигареты, чьи-то голоса — всё смешалось в горький привкус, который невозможно забыть.
Дверь поддалась легко. Внутри запахи — табак, пролитый алкоголь, дешёвый парфюм. Тишина была гуще дыма. Несколько лиц поднялись, и в каждом — вопрос. В каждом — страх, который пытаются спрятать за ухмылкой.
Он не сказал ни слова. Слова — лишние, когда долг давно записан в чужих глазах. Он просто шёл, чувствуя, как деревянный пол отвечает шаг за шагом, будто считает секунды до конца.
Его пальцы не дрожали. Ни тогда, ни сейчас.
Музыка играла только у него внутри. Глухой рифф, хриплый голос, который рвал тишину на клочья. Всё остальное — будто замедлилось. Лица, движение, даже капля виски, сорвавшаяся с края стола, падала бесконечно долго.
И в этот момент мир сузился до одного взгляда. До тех глаз, что когда-то смеялись первыми. Теперь они молчали. Ждали.
Он не спешил. Он никогда не спешил.
Рука сама нашла металл. Холодная рукоять, будто кусок зимы в этой проклятой жаре. Выстрела не будет — он хотел чувствовать смерть. Хотел видеть её близко как тогда, когда ломали его.
Нож лёг в ладонь, как влитой. Он помнил его вес, помнил, как сталь поёт, когда встречает плоть. Всё в этом мире предавало, но металл всегда говорил правду.
Первое движение было коротким, бесшумным. Резкий вздох, хрип, попытка крикнуть — и тишина снова стала тишиной. Кровь всегда теплее, чем ждёшь. Она пахнет железом, но на вкус — как горечь, которую он носил в себе слишком долго.
Он не думал. Думать — значит медлить. А медлить — значит умереть. Тела двигались вокруг, кто-то рванулся, кто-то потянулся к стволу. Его мир снова стал замедленным кадром. Стол летит в сторону, бутылки бьются о доски, стекло блестит в воздухе, как осколки чужой жизни.
Он не считал удары. Только дыхание. Рваное, обжигающее горло. Как тогда, когда чьи-то руки выжимали из него воздух, когда он падал в темноту, чувствуя, как уходит всё. Тогда он пообещал себе: больше никто не заставит его ждать вдоха.
Выстрел всё же раздался. Глухой, как удар по костям. Он обернулся. Тот самый взгляд, противник стоял с револьвером держал его обеими руками, как ребёнок держит игрушку, которой боится. Пуля прошла мимо. Второго шанса не будет.
Он двигался как пуля, которая пролетела мимо. Но видел все в замедление, видел, как дрожат пальцы на спуске. Слышал, как в голове у того кричит страх. Слышал даже своё сердце — глухой барабан в пустоте.
— Ты сделал выбор, — сказал он. Голос был чужим даже для него самого.
Рука поднялась. Нож блеснул.
А потом — тишина. И только собственное дыхание…
Это было головокружение мести, как танец, как сама смерть во плоти.
