Крестовый турпоход

Отче наш, вот, допустим, решил ты кое-кого наказать. Вернее – покарать, да. Покарать – более соответствующее деяниям Твоим слово. Поскольку покарать требуется всего-то горстку нечестивцев, нет смысла затевать всемирный потоп или облака саранчи. Достаточно одного человека, одного дитя Твоего. Которое, здесь и сейчас, исполняя волю Твою, становится бичом Твоим.

В мгновение ока троих из четырёх нехристей ты опрокидываешь на лопатки. А четвёртый под шумок резво даёт по газам. Можно, конечно, броситься в погоню, но тело, что ты, Господи, избрал для свершения воли Твоей – оно, это тело, за последнее время малость размякло без регулярных тренировок. Есть риск упустить беглеца. Поэтому ты раскручиваешь над головой чётки, словно Давид пращу, и запускаешь их вслед бросившего своих подельников, трусливого Голиафа. Просвистев в воздухе, чётки тюкают его по затылку. И он, взмахнув руками, грохается на асфальт.

Точна и неумолима карающая длань Твоя, Господи.

Неспешно ты подходишь и переворачиваешь распластавшееся тело на спину. Усаживаешься ему на грудь верхом, коленями прижимая его руки к земле. Подбираешь чётки, обматываешь ими кулак. Свободной рукой хватаешь нечестивца за патлы. И обрушаешь на грешную башку всю силу гнева Твоего.

Первый удар ломает переносицу.

От второго верхняя губа лопается поперёк, обнажая передние зубы.

Третий вколачивает жёлтые кривые резцы внутрь прокуренной пасти.

Бусины чёток врезаются в пальцы. Осколки зубов раздирают костяшки. Больно. Но боль, как известно, плоть усмиряет.

Четвёртый удар, пятый, шестой. А на седьмом кто-то кричит:

– Сестра, остановитесь!

И чьи-то руки обхватывают меня сзади.

Сплоховала я, Господи.

Так увлеклась исполнением воли Твоей, что позабыла про собственный тыл.

Легко освободившись от захвата, подныриваю в сторону. Вскакиваю на ноги, одновременно разворачиваясь и принимая стойку, готовая ушатать любого, кто бы там ни был. А там – глаза. Голубые-голубые. И больше ничего. Всё остальное – кроваво-красная маска.

Отче, если Ты не приглядывался, то именно этого ясноглазку, и месили те четверо, что сейчас валяются в отрубе. Если Ты вдруг отвлёкся, вот что произошло буквально несколько минут назад.

Значит, брела я себе смиренно по улице. Вся преисполненная мыслями, как истово буду ночь напролёт возносить Тебе молитвы. И недалеко от монастыря, в провонявшей мочой подворотне, прямо посреди бела дня, увидела драку. Точнее – избиение. Четверо пинали одного лежачего. Каюсь Господи, сперва, грешным делом, не хотела ввязываться. Дескать, моя келья с краю. Хватит. Не касаются меня боле чужие дела мирские. Но тут один из нечестивцев (тот, который трусливый Голиаф) склонился над лежачим бедолагой: «Молись, Ванёк! Ведь мы тебя щас кончим! – проорал он. – Но сначала об@ссым и н@срём в рот!»

Отче, разве я могла пройти мимо?

Ну а дальше Ты знаешь.

И вот, этот Ванёк находится в одном неверном движении от того, чтобы тоже огрести. Как минимум за то, что, схватив исподтишка, нарочно или нет, облапал меня за грудь.

Выставив вперёд свои хваталки, он говорит:

– Стойте, Сестра! С него хватит! Вы же его так убьёте!

Ты поглянь, Господи, да у нас тут гуманист.

Сматываю с кулака чётки. Отряхиваю рясу. Поправляю апостольник, пряча под его вырез выбившиеся на лицо пряди волос. Затягиваю потуже пояс и намереваюсь уже уйти с Богом, но Ванёк говорит:

– Сестра, подождите, прошу.

Он говорит чётко. Прямо излагает по пунктам цель обращения:

– Сестра, вы должны: а). Меня выслушать; б). Мне помочь. – а голубые глазёнки так и хлопают на перемазанной кровью мордашке.

Ох, Господи. Бывает, встречаешь человека, и сразу ясно, что его Ты послал. Да и разве можно отказывать страждущему?

Нарочито шумно вздохнув, кивком велю этому побитому горемыке следовать за мной. В конце концов, до монастыря мы доберёмся быстрее, чем до ближайшей больницы.

Ты, конечно, в курсе, Господи, но выясняется, что этот Иван – типа социальный активист. Или народный мститель. Что-то вроде того. Оказывается, он кинул тех четырёх отморозков на приличный вес наркоты, которую потом уничтожил. И подобное он проворачивал уже неоднократно. За что неоднократно едва не бывал, прости Господи, обосран и кончен. Но, Ты миловал.

Всё это Иван рассказывает прямо по дороге. Создаётся впечатление, что пытается убедить меня в чём-то. Постоянно твердит, мол, достоин. Только непонятно чего. По его словам, он:

а). Просвещённый.

б). Праведный.

И к чему мне эта информация? Тоже мне просвещённый. Просвещённые знают: монахини не принимают исповеди. Тем более – на ходу.

Возле монастыря он говорит:

– Это монастырь, да?

Чудной какой. А где ж ещё влачить бытие монахине?

Внутри, на подходе к моей келье, он говорит:

– Ни за что бы не подумал.

Чудной, как есть чудной.

У Ивана два серьёзных рассечения: на брови и сбоку на височной области. Обильное непрекращающееся кровотечение. Перевязкой тут не обойтись, нужно зашивать. Ладно. С Твоей помощью, Господи, справлюсь.

Состригаю белобрысые кудри сбоку, безнадёжно портя причёску. Покончив с ножницами, беру бритву. Насколько могу, аккуратно брею повреждённую кожу. Затем стерилизую иглу над свечой. Вдевая нитку, говорю:

– Из анестезии только молитва. Готов?

Рассечение почти на длину ладони. Неглубокое, но рваное. Такое мог оставить удар кастетом по касательной. Сжимая двумя пальцами края раны, свожу их вместе. Делаю вкол. Игла протыкает дерму и подкожную клетчатку, захватывает дно раны, протыкает подкожную клетчатку и дерму с другой стороны. Остриё показывается наружу. Затем выползает вся игла, вытаскивая за собой нить.

Теперь нужно сделать хирургический узел – два оборота свободного конца нити вокруг конца с иглой. Затянуть, но не сильно, во избежание ишемии тканей. Сделать ещё один узел для фиксации. Отрезать нить. Первый шов готов. Осталось ещё примерно десяток.

Ты помнишь тех солдат, Господи, которых я, как могла, латала по окопам? Уж на что суровые были мужчины – настоящие воины. Но и те, нет-нет, стонали да охали. А этот Иван, ты только посмотри: с виду – цветочек комнатный, но сидит смирно не пикнув. На третьем шве он вообще принимается болтать.

– Впервые я увидел вас у ЦентрМолла. – говорит он. – Когда вы прошли мимо, тамагочи в моём кармане коротко пиликнул. Тогда я решил, что мне показалось.

Игла протыкает кожу, Иван говорит:

– Второй раз тамагочи явно и чётко пиликнул в метро. Я стал шарить глазами по толпе, и в конце вагона снова увидел вас.

Игла выходит наружу, Иван говорит:

– Там в подворотне, тамагочи полнозвучно запиликал «Аве Мария». Взглянув на экран, я увидел, что питомец-единорожек молится.

Игла тянет нить.

– Когда меня повалили на землю и стали бить ногами, я всё не мог оторвать глаз от крошечного экранчика.

Узел, ещё узел.

– Всё смотрел и смотрел, как единорожек, встав на колени и сложив передние копытца, возносит молитву под «Аве Мария».

Ножницы щёлкают, отрезая нить.

– А потом появились вы, Сестра.

Представляешь, Господи, на шестом шве Иван утверждает, что это знак. Проведение. Мол, я ниспослана ему свыше. Он так решил из-за игрушки. По его словам, в ней никогда не было:

а). Мелодии «Аве Мария»

б). Функции «Молиться».

– Это тамагочи моей сестры. – говорит Иван. – И в нём даже батареек нет.

Господи, он что, юродивый? Ты послал мне юродивого?

На последнем шве, доселе смирный пациент, резко дёргается со словами: «Я докажу!» – игла, выскользнув у меня из пальцев, повисает на нити возле его уха.

– Вот! – говорит Иван, вынимая из кармана розовый, яйцевидный тамагочи с треснувшим экраном. – Блин… Походу, в драке разбился…

Юродивый. Как есть юродивый.

Рекомендую ему не рыпаться и заканчиваю последний шов. Изогнутый, выпуклый рубец с перечёркивающими его чёрными стежками ниток напоминает беспозвоночное членистоногое. Сизую такую, кровяную сороконожку, что примостилась на блондинистой голове.

Волоски с рассечённой брови тоже приходится сбрить. Ещё шесть швов и вторая сороконожка поменьше изгибается прямо над глазом. М-де, так себе украшение. Кто только брякнул эту глупость про шрамы?

Пока я развожу в очаге огонь и кипячу воду, Иван слоняется по келье.

– А у вас тут аскетично. – говорит он, озираясь.

Завариваю чай. Протягиваю ему кружку:

– Сахара нет. Из сладкого только Божья милость.

Себе в кружку сыплю немного из пластиковой банки с коровой на этикетке. Едва ставлю её на подоконник, как обнаглевший гость хватает посудину.

– Соевое? – спрашивает он, заглядывая внутрь. – Какой-то цвет у него странный.

– Не тронь! – гаркаю я, выхватывая банку из его лап. И отставляя её в сторону, добавляю спокойнее: – Допивай что Бог послал и ступай с Ним же.

Тут Иван вновь принимается нести какую-то околесицу. Форменную белиберду. Натуральную ересь, мол, я должна, нет – обязана крестить его сестру.

Крестить!

Господи, представляешь?

Видать, врал, что просвещённый. Просвещённые знают: монахини не проводят обряда крещения. Говорю этому бестолковке:

– Не буду я никого крестить.

– Крестить? – его брови, вернее – одна бровь и одна сороконожка ползут вверх. – Вы ослышались. Я не просил крестить мою сестру.

– Не делай бровки домиком. – советую я. – Швы разойдутся.

– Сестра, умоляю… – Иван хлопает голубыми глазёнками и складывает лапки, точно его выдуманный, молящийся единорожек.

Господи, разве ж такому откажешь?

– Вы должны помочь мне, – говорит он. – Воскресить мою сестру.

Отче наш, иногда ты прям ошарашиваешь…

Глубокой ночью, я зажигаю в келье свечу и раздеваюсь донага. Коленями встаю на крошево битого стекла под окном. Размыкаю чётки из кольца в нить.

Поговорим, Отче?

Сжимая один конец расстёгнутых чёток, свободным концом этой нити из бусин стегаю себя через плечо по спине.

Не просто нить – бич.

– Господи, больно-то как!

На самом деле, замах вышел так себе. Чётки скомкались в полёте и скорее шмякнули, чем хлестанули. За малодушие наказываю себя ещё ударом. На сей раз перетягивает во всю длину. Уже лучше. Но для усмиряющей боли надо постараться.

Стегаю себя через левое плечо.

Что прикажешь делать, Господи?

Стегаю себя через правое плечо.

Что делать с этим свалившимся на мою грешную голову Иваном и его мёртвой сестрой.

Стегаю через левое.

Хотя кого я обманываю, Господи? В первую очередь – конечно же, с Иваном.

Стегаю через правое.

– Господи!

Сейчас получилось особенно хорошо. Одновременно хрустнуло и хлюпнуло. Едва не описываюсь, прости Господи.

– Господи прости!

Что мне делать с его шрамами-сороконожками?

– Господи прости!

Подняв свободную руку, хлещу себя по боку.

– Господи прости!

Что мне делать с его кудряшками, что так и просятся, чтоб их накрутили на пальчик?

Меняю руку, охаживаю другой бок.

– Господи прости!

Что делать с этим его проникновенным «Сестра», до сих пор звучащим в моей голове?

– Господи прости!

А главное: что мне делать с этими его телячьими глазами, ясными и чистыми, как водица в водосвятной чаше?

– Господи прости!

Черти дерут спину рогами. Лягаются по вискам копытами. Подо мной, в свете свечного огарка, поблёскивает смрадная лужица – кровь, слёзы, пот, моча. Всё-таки об@ссалась, прости, Господи.

– ПРОСТИ! ПРОСТИ! ПРОСТИ!

Перевожу дух перед новым заходом, и тут – о, чудо! – ангелочки машут крылышками. Дуют лёгким ветерком из окна, прямо на мою исполосованную спину, даруя облегчение усмирённой плоти. Как есть, Твоя благодать.

Ну вот и поговорили, Отче. Надеюсь, мы поняли друг друга правильно.

Монастырь я покинула рано утром, ещё затемно. До окраины города добралась без проблем. Нужную дорогу нашла легко. Как-никак Ты вёл, Господи. Дальше, согласно указанию Ивана, топала по ней, пока не увидела то самое: «Мимо точно не пройдёте, Сестра».

Она показалась издалека.

Рука, высотой в пару этажей, торчащая прямо из земли. Кисть отклонена назад. Раскрытая ладонь держит планетарную модель атома, где вместо ядра – серп и молот, а по орбите одного из электронов бежит надпись: «Черноволжский мирный атом для всей Родины!» Под кистью руки, как под козырьком, ютится лавка да покосившийся столбик с ржавой табличкой, на которой можно разглядеть только заглавную «А».

Вся эта автобусная остановка в стиле социалистического монументализма настолько обветшалая, что даже намалёванное на ней: «Цой жыв!» – и то анахронично. Как и скинхед, чей бритый череп бликует на горизонте...

Матерь Твоя, Господи! Да что ж он сотворил?! Хотя бы андеркат выстриг, что ли! Давно немодно, да. Но… Такие кудри были…

В одной руке у Ивана пластиковый чемоданчик, в каких обычно носят электроинструмент. Другая сжимает ручки двух пятилитровых баклажек.

– Здравствуйте, Сестра! – говорит он, опуская ношу на землю. – Я верил, что вы придёте. – и показывает ровные-ровные, белые-белые кусалки.

От его улыбки у меня вдруг начинают саднить раны на спине.

Господи, при первой же возможности отмолю. Клянусь.

У самого Ивана за спиной курьерский термобокс, к которому прилажена двухколенная выдвижная лестница. На лямках болтаются плюшевый единорог и тот самый треснувший тамагочи.

 Иван разглядывает ржавую, нечитаемую табличку:

– До автобуса ещё час.

Дорога, по которой мне не встретилось ни одной машины, видать, ровесница монумента. Глядя вдаль, туда, где сквозь ямы и трещины в асфальте вовсю растёт степная трава, говорю:

– Значит, у нас полно времени, чтобы ты объяснил, во что меня впутываешь.

– Это какая-то проверка? – спрашивает Иван. – Я должен доказать, что достаточно просвещён?

Он снимает термобокс, усаживается на лавку.

– Как правильно мы, на самом деле, понимаем, – голубые глаза поднимаются к гигантской руке. – Его?

Иван начинает с общеизвестной тягомотины, мол, христианство имеет три конфессии: католицизм, православие, протестантизм. Каждая включает ещё несколько десятков ответвлений. Всё, что не укладывается в канонические догматы, считается сектантством и ересью.

Знаем, знаем. Пока без откровений, Иван.

– Но, что если, – говорит он. – есть такая конфессия, которая находится вне всякого общедоступного информационного поля.

Такая конфессия, которая, по сути, и не конфессия вовсе. Во всяком случае, в традиционном понимании данного термина. Это не религия, не верование, не культ, не секта. Её адепты не употребляют таких слов как: ритуал, обряд, святыня. Более того, они и сами себя не называют адептами, служителями или последователями. Без обозначений. Без наименований. Без имён.

– Без воды давай. – говорю я, изображая зевок. – В чём суть?

– Иван вскакивает с места. – Вот в этом! – он указывает на монумент. – В смысле, не в серпе с молотком, и не в коммунизме. – палец тычет в планетарную модель. – В атоме! – палец чешет лысую макушку. – Хотя… Пожалуй, что и в коммунизме тоже…

Суть во всём. Всё созданное им, содержит его в себе. Предвосхищая наивные вопросы непросвещённых – да, даже атомная бомба. Да, даже отмычка вора-домушника. Да, даже в искусственно созданном смертоносном вирусе есть он и замысел его.

Господи, я так понимаю, «он» – это Иван про Тебя? Не сочти за ябедничество, но Твои имена: Бог, Господь, Всевышний; или там: Отец Небесный, Создатель – будто намеренно избегаются. Только обезличенные местоимения.

Рассказывая всё это, Иван размахивает руками и распаляется подобно чернокожему баптистскому пастору:

– Он есть всё! – проповедует Иван. – Всё есть он!

Иван проповедует:

– Так что, да. Серп и молот, что как идеологическая эмблема, что как орудия труда – тоже есть он!

И отсюда якобы происходит весь семантизм религиозных (не религиозных) атрибутов (не атрибутов) и обрядов (не обрядов) этой самой конфессии. Которая (не конфессия).

Для непросвещённого это выглядит как замылившая глаз обыденность.

Это чётки, висящие на зеркале заднего вида и надпись In God we trust на банкноте. Это шляпки от-кутюр, изображающие нимб и ангельские крылышки, идущие комплектом к эротическому нижнему белью. Могильный крест из водопроводных труб и крестик-серёжка в ухе. Иконы для вышивания по номерам и церковные свечи, используемые при гадании. Это возведённая у подъезда ЖЭК-арт часовня из автомобильных покрышек и окроплённый святой водой артиллерийский снаряд. А также иконки на приборной панели авто.

Всё, что кажется нам неуместным и нелепым использованием символов христианской веры – всё есть знаки присутствия их.

– В данной эклектике заложено две важных функции. – вещает проповедник: – а). Утилитарная – дабы не тратить ресурсы на разработку, воспроизводство и продвижение собственных атрибутов; б). Сатирическая – типа подкол остальных конфессий, которые, все как одна, мнят себя единственными истинными правоверными.

Для наглядности Иван демонстрирует вещицу, выменянную им у бездомного – наручный компас с маленьким распятьем вместо стрелки.

– Да что я вам показываю, Сестра? Ваши брутальные чётки, – подмигивает он. – Эталонный пример.

Скажу честно, Господи: настолько одухотворённых проповедей мне слышать не доводилось.

– Ну как? – спрашивает Иван.

И тут до меня доходит: он не проповедовал. Он сдавал экзамен.

– Садись, – говорю. – Три.

Насупившийся проповедник плюхается на лавку:

– Почему три?

– Потому, что Бог любит Троицу. – отвечаю я, когда к заброшенной автобусной остановке подходит поезд из будущего.

Это футуристичное ТС с логотипом в виде стилизованной «Т» на лобовой части, действительно, похоже на головной вагон поезда метро. Аэродинамическая форма сверкает обтекаемыми, металлическими боками. Колёса, если они есть, спрятаны внутри кузова. В черноте тонированных стёкол отражаемся мы с Иваном.

– Ого! Не знал, что Tesla уже выпустили Robovan. – говорит он.

Любопытней, как эта штука с клиренсом в мышкин рост, вообще сюда доехала.

Двойные двери бесшумно расходятся в стороны, и Иван жестом приглашает меня внутрь. С видом настолько самодовольным, будто он не Иван, а Илон, чья компания произвела этот космодрандулет.

В салоне никаким футуризмом даже не пахнет. А воняет дизельным топливом вперемешку с табачным дымом. Потёртые сидения, по-видимому, трансплантировали из списанной в утиль «ГАЗели». Повсюду таблички, со смехуёчками вроде: «Место для удара головой» и «Остановка ГДЕ-ТО ТУТ будет ГДЕ-ТО ТАМ». Хриплый голос из динамиков поёт об арестантской доле.

Пассажиров внутри нет. Как и водителя. Как и руля. Нет рычага КПП. Нет педалей. Зато есть пахучка в виде креста и иконки, прилепленные к лобовому стеклу.

Пыхтя, Иван затаскивает своё барахло. Бережно опустив термобокс на сиденье, пристёгивает его ремнём безопасности. Остальное бросает как попало.

Голос из динамиков, закашлявшись, прерывает песню:

– НАША БРИЧКА БУДЕТ КОНДЁХАТЬ ПО ЭТАПУ В СТОРОНУ АЭС, ПОКА ДОРОГА НЕ КОНЧИТСЯ. ШУХЕРИТЕСЬ, ДВЕРИ ЗАТВОРЯЮТСЯ.

И снова хрипит о мусорах-волках да шакалах-прокурорах.

Усевшийся напротив меня, лысый Иван сияет как пасхальное яичко:

– Я хоть и местный, но никогда в такую глушь не забирался. Полагаю, нас с вами можно одинаково считать: а). Туристами; б). Крестоносцами.

Господи, ты мне уготовил вот это? Осмотр захолустных достопримечательностей и разборки с неверными селюками?

Робомаршрутка набирает скорость. За окном степь да степь. Серое, ковыльно-полынное море с островами промзон, посёлков и кладбищ, разной степени заброшенности. Стандартный пейзаж средней полосы России.

Решивший заделаться моим гидом, Иван говорит:

– Про Чернобыль и Фукусиму знает весь мир. Про Кыштымскую аварию слышали немногие. А Черноволжский инцидент официально вообще не инцидент.

По словам Ивана, Черноволжская АЭС построена на территории древнего славянского капища – это археологический факт. Капище располагалось внутри кратера, образовавшегося вследствие падения метеорита – это астрономический факт. Причастность масонов – не факт. Но весьма убедительная версия.

Язычество, внеземное вмешательство, техногенная катастрофа, теория заговора. Типичная средняя полоса.

– Идеальное место, – говорит Иван. – Для возникновения очага нашей с вами конф… – сморщившись, он касается большой сороконожки. – … Ну вы поняли.

Поняли, поняли. Всё это чертовски, прости Господи, информативно. Но пора бы к делу.

– Твоя сестра. – говорю я. – Выкладывай.

Потупив взор, Иван хмурит малую сороконожку:

– Простите, Сестра. Ибо я грешен.

Бестолковка по сию пору не уяснил про исповеди. Ну что, послушаем, Господи? Прошу, убереги меня от кома в горле к концу истории.

– Каждый зависимый, – говорит Иван. – Помимо, традиционного «Захочу – брошу», уверен, что его «увлечение» никого не касается.

Ты-то, конечно, знаешь, Господи, но выясняется, что Иван наш – бывший наркоман. Раздолбай-бездельник, который торчал на деньги предков. Словом, совсем не почитал отца своего и мать свою. Они же – ни сном, ни духом. Даже робот-пылесос, что всасывал за Иваном пакетики из-под белого порошка да пластиковые трубочки, разбросанные по всему дому – и тот был в курсе. А родители – нет. Так бывает, да. Поэтому, припомнив: «Не судите, да не судимы будете», слушаем дальше.

– Каждый зависимый, – говорит Иван. – Как тот самый Четвёртый энергоблок. Ты и знать не знаешь, что он рванул, а его выброс тебя уже тихонько уничтожает.

Кроме робота-пылесоса, о Ванином «секрете» знала его сестра – маленькая, досужая первоклассница. Уж она-то следила попристальней Большого Брата за своим братиком. Видела что он прячет, где прячет. А главное: что со спрятанным делает. И однажды она взяла, да взяла с него пример.

Позже, после того как это случилось, криминалисты обнаружили следы двух «дорожек» в раскрытой Азбуке. Первая «дорожка» – на странице с буквой «А». Вторая – на странице с буквой «Б».

– Алфавит сестрёнка знала уже в четыре. – повесив голову, Иван дёргает сороконожку за лапки-швы. – Думаю, она видела, как я занюхиваю со старых родительских книжек, которые они не читают. Вот и достала свою ненужную Азбуку.

Иван говорит:

а). А – Амфетамин.

б). Б – Братик.

Господи! Ну я же просила про ком в горле!

Пытаясь его проглотить, отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывает типичная средняя полоса. Где родители загибаются на вредных производствах, а их дети гибнут от передозировок, или лишаются свободы по народной статье. Как раз о чём-то подобном поётся из динамиков. И тут блатной мотивчик меняется на попсовый припевчик, а хриплый голос шансонье сменяет тот самый… Незабываемый… Единственный и неповторимый…

– КРОКСЫ-ПОДКРАДУЛИ!

  У-У-У!

  САМИ СЕБЯ ОБУЛИ!

  О-О-О!

  ПОМЧАЛИ МЕНЯ ПУЛЕЙ!

  А-А-А!

  ДО МОЕЙ ДЕВЧУЛИ!

 Е-Е-Е!

В робомаршрутке, похоже, неисправна электропроводка. Потому что меня бьёт током.

– КРОКСЫ-ПОДКРАДУЛИ!

    У-У-У!

Господи, за что?

– САМИ СЕБЯ ОБУЛИ!

  О-О-О!

Господи, ну серьёзно, за что ты меня так?!

– ПОМЧАЛИ МЕНЯ ПУЛЕЙ!

  А-А-А!

  ДО МОЕЙ ДЕВЧУЛИ!

  Е-Е-Е!

В медово-приторный баритон вплетается баритон проникновенно-бархатный:

– Сестра! – и моих пальцев касаются пальцы чужие. – Что с вами?

Иван держит меня за руку под эту самую песню. Чтобы такое отмолить, придётся разодрать спину до костей, не меньше.

– Я сам этого певца не очень. Но вы, похоже, прям хейтер. – Иван принимается тыкать по какой-то сенсорной панели. – На вас реально лица нет. Ща вырублю, секунду.

Когда музыка наконец обрывается, он говорит:

– Могу вас утешить, Сестра. Его новых песен вы больше не услышите. В тырнетах писали, он недавно умер.

И тут меня черти путают, прости Господи, выдать:

– Это песня моего мужа. Её написал мой муж. И пел мой муж. И новых песен моего мужа я больше не услышу, верно. Моего мужа больше нет, да. Нет мужа, да.

Отче наш, хвала Тебе за тишину, в которой мы едем всю оставшуюся дорогу.

Глубокой ночью, оставив спящего Ивана у тлеющего костра, я ухожу от лагеря подальше в степь. Раздеваюсь донага, и на карачках забираюсь в кушери чертополоха. Чётками здесь особо не помашешь, но если истово поваляться в колючих зарослях, выйдет вполне себе усмиряюще.

Поговорим, Отче?

Знаю, знаю: достала Тебя своими воспоминаниями. Но ведь Ты сам включил ту песню, разве нет?

«Кроксы» – текст-частушка и попсовый мотивчик в два притопа. Бэнгер, дохриллион прослушиваний. Дурацкая песня, на самом деле. Дурнее только псевдоним исполнителя – Honey Cream.

Хани.

Так я его называла. Но уж никак не «муж». Откуда только там, в робомаршрутке, у меня во рту взялось это мычаще-ползучее слово?

Хани и вправду был сладким, как мёд. Нежным, как крем. Ласковым, как телёнок. Талантливым, как… Ладно, опустим… В придачу он был красивым, как бог, прости Господи, а главное – полностью моим. Так что, плевала я на завистливые: «пуси бой», и «сы́ночка с мамочкой». Уверена, нашей свадьбой даже Ты залюбовался, Господи. Медовый месяц был поистине медовым.

– Господи прости!

Меня вышвыривает из воспоминаний о нашем брачном ложе прямиком в Черноволжские кушери.

– Господи прости!

Вырвав из земли колючий пучок травы, надраиваю им тело, словно грязную сковороду губкой. Грудь, живот, пах. Тру, тру, тру. Очищаю и усмиряю плоть.

– Господи прости!

В ту пору Хани был, что называется, широко известен в узких кругах. Далеко не хайповый, и уж тем более – не популярный. Но вот, чёрт меня надоумил, прости Господи, оставить военную службу и устроиться в охрану к одному музыкальному продюсеру… Хотя… Может, то был не чёрт… А Хани… Да неважно.

Конечно же, он начал канючить: поставь ему мой трек, покажи концертное видео, переговори, пообщайся, подлижись. Господи, ну разве я могла отказать? Тем более, Хани сам подлизывался так, что у меня ноги немели…

– Господи прости!

Короче, продюсер подписал моего подлизу на свой лейбл. И «Кроксы» с двух ног ворвались в чарты. Мигом выросло количество прослушиваний и выступлений. Стремительно наросла неслабая фан-база из малолеток. Хани хайповал. Однако хотел большего. Продюсер, как позже выяснилось – тоже. После покорения «Кроксами» очередного топа, он пригласил Хани в свой особняк на встречу с так называемыми «людьми сверху». Такими людьми, что: «Концерты при господдержке, мальчик мой». Такими людьми, что: «Федеральные каналы, мальчик мой». «О-го-го какими людьми», в общем.

То ли шестое чувство, то ли пятая точка подсказывали мне отговорить Хани от этой о-го-го-затеи. Но он и слышать не хотел. Капризный, непослушный мальчишка.

На следующее утро после о-го-го-встречи я застала своего капризульку в наполненной ванне. Хотела было присоединиться, но что-то в его глазах побудило меня просто присесть рядом на корточки.

– Я обдолбался вусмерть каким-то психотропом. – сказал Хани, обнимая свои колени. – Ваще не одуплял, что происходит.

Отче, ты-то, конечно, всё помнишь. Но, на всякий случай предупреждаю: дальше мы окунёмся в такую клоаку, что мне попросту не хватит сил просить прощения через слово. Поэтому, вырывав с корнем несколько ветвей чертополоха, скручиваю их в жгут и принимаюсь наяривать им спину, как двуручной мочалкой. За все грядущие «Прости Господи» авансом. Колючки сдирают болячки. Жгучий растительный сок затекает во вновь открывшиеся раны.

– Господи прости!

Есть такая хохма, что дубайский шоколад выпустили только затем, чтобы загуглив его, мы видели действительно плитки шоколада. Если бы на запрос «Дубайский портативный туалет», поисковик выдавал только золотой ночной горшок, инкрустированный бриллиантами – мы жили бы в лучшем мире. Но в нашей вселенной, все перечисленные дубайские штуки означают непотребства, которым подвергают эскортниц арабские шейхи. А у какого же русского из «о-го-го каких людей» нет барских (читай шейхских) замашек?

– Я реально не понимал, что делаю. – сказал Хани.

Его не насиловали, нет. Никакой содомии. В рамках действующего законодательства, о-го-го какие люди просто мастурбировали и эякулировали на блюдечки от Meissen. Затем аккуратно мочились в бокалы от Chef & Sommelier. А Хани смаковал предложенное угощение ложечкой от Cutipol и запивал предложенным напитком, держа бокал, оттопырив мизинчик.

Если кому интересно, причём здесь шоколад… Если, прости Господи, кто-то интересуется подобным: сперма с уриной — это лишь антре перед основным блюдом. Вернее – десертом. Дубайским шоколадом, да.

О-го-го какие люди преподносили Хани свои экскременты на тарелках от Royal Copenhagen. Игнорируя этикет и даже не надев нагрудник, он поедал твёрдый кал руками, а жидкие фекалии слизывал.

В финале званого ужина, почётные гости ср@ли-сс@ли-др@чили прямо на него. Прямо ему в рот. Он глотал и тут же выблёвывал проглоченное. А затем, немедленно поглощал обратно собственные рвотные массы: д@рьмо-сс@нина-м@лофья. Чавкая да причмокивая, поедал всё это с эбенового паркета и звериных шкур, расстеленных по полу, изредка выплёвывая шерстинки.

Кстати, о зверушках.

На своих мероприятиях шейхи никогда не вступают в половой контакт с эскортницами. Разве станет кто-то, в здравом уме, трахать сортир? Однако, забавы ради, они порой приводят верблюдов. Некоторым животным, знаете ли, всё равно что сношать.

Тем вечером, ни одного верблюда на всём Рублёвском шоссе не нашлось. Подвернулся лишь английский дог. Можно сказать, Хани в определённом смысле повезло.

Злая ирония в том, что на ту ночь выпало моё дежурство. То есть, я, как сторожевой пёс, охраняла от нежелательного проникновения мероприятие, на котором всамделишный, неметафорический пёс проникал в моего мужа.

Воистину, чудны дела твои, Господи.

– Я моюсь уже несколько часов. – сказал Хани, подняв на меня взгляд. – Бесполезняк, да?

– Ну… – ответила я. – Выглядишь ты вполне чистеньким…

И тогда он разрыдался.

Отче наш, в тысячный раз прошу Тебя: прости его грешного, ведь он не ведал, что творил. И в тысячный раз благодарю Тебя: спасибо, что выслушал.

К моему возвращению Иван уже вскипятил воду в котелке и заварил нам чай. Наш лагерь, по сути, даже не лагерь – просто стоянка. Ни палаток, ни спальных мешков. Иван говорит, что во время похода мы должны поститься и блюсти жёсткую аскезу. Подобно таможеннику, он опросил меня на наличие продуктов. В моей сумке-почтальонке только сменная ряса. Ну и так – по мелочи. А ещё пластиковая банка с коровой на этикетке. Ввиду напоминания: «Соевое же», религиозный таможенник со скрипом разрешил. Кто б его спрашивал, так-то.

Добавляя в свою кружку пару ложек из банки, говорю ему:

– Это любимое молоко моего мужа. – Господи, опять это слово! – И это всё, что от него осталось. Уж ты со своими единорогами должен понимать.

– То, что с ним случилось, – говорит Иван. – Это просто жесть. Ужасное дерьмо.

Лучше не скажешь.

Иван с размаху хлопает себя по губам.

– Я дебил. – бубнит он, сквозь пальцы, прижав ладонь ко рту. – Ляпнул не подумав. Простите, Сестра.

Хочу было махнуть рукой, мол, проехали, но тут же нахмурившись, смотрю на ляпнувшего. Тот разводит руками:

– В степи звук распространяется на большие расстояния. А вы кричали так, что все суслики в округе слышали.

Да уж. Как минимум один лысый суслик уши погрел. Минус десять ему от праведности. В придачу он нахально интересуется, как я овдовела. Во наглец! Ну слушай, любопытная Варвара:

– Однажды, вернувшись домой, я увидела, как муж сидит на подоконнике, спиной к раскрытому настежь окну. В два прыжка я подлетела туда, но… Только ноги, обутые в кроксы, мелькнули перед моим лицом.

Дальше по классике: бросила всё, ушла в монастырь.

– Ну а ты? – спрашиваю. – Неужели не обрёл в вере покоя?

– Я-то обрёл… – Иван в очередной раз теребит несчастную сороконожку.

Он рассказывает, что действительно нашёл утешение в мыслях о лучшем мире, где теперь пребывает его сестра. И даже попытался поделиться этими мыслями с родителями: «Мам-пап, поверьте: сестрёнка сейчас на небе! У неё всё хорошо! – увещевал он. – Поверьте, пап-мам: она видит нас сверху, с облачка!» На что мать расплакалась, а отец сказал: «Знаешь, твоя сестрёнка жутко боялась высоты».

Родители не смогли смириться с тем, что по вине одного чада, лишились другого. Беспробудно тоскуя, они погрузились в глубокое уныние. А уныние, как известно, ведёт к отчаянию и суициду.

– Понимаете, Сестра, я не боюсь смерти. Не боюсь страшного суда. Не боюсь ада. – говорит Иван. – Но я в ужасе от мысли, что мои предки могут, взявшись за руки, перепрыгнуть подоконник, как ваш муж. И тем самым, навечно лишиться возможности встретиться с дочкой.

Иван уверен, что он:

а). Не заслуживает прощения.

Но:

б). Обязан вернуть сестру родителям.

– Мой Крестовый поход не ради искупления. – говорит он. – А во имя спасения.

С первыми лучами Иван собирает нехитрые пожитки и сообщает, что нам пора. Впереди ещё два дня пешего ходу.

Отче наш, благослови в путь-дорогу.

Черноволжское степное солнце припекает. Апостольник постоянно ёрзает и норовит сползти, отчего кожа головы зудит, а волосы уже скомкались в колтуны. На подол рясы, аж до пояса, нацеплялось колючек репейника. Под самой рясой – баня. Едкий пот, стекая ручейками, щиплет покрывающие тело раны. Хуже всего перепаханной спине. Но не смея роптать, принимаю сие как лёгкую форму мобильного усмирения.

Увешанный своей поклажей – термобокс, лестница, чемодан, баклажки – Иван бодрым лысым ишачком топает впереди, изредка поглядывая на компас. И всё ему нипочём, только лысина слегка покраснела.

При взгляде на его прямую осанку, расправленные плечи, и уверенную походку, мою спину начинает щипать особо сильно. Прямо жечь.

Поняла, поняла, Господи. Будет отмолено.

Вокруг, всё та же серая, ковыльно-полынная гладь, с редкими сопками. Глазу не за что зацепиться. Со скуки интересуюсь у своего спутника, откуда он знает, куда нам идти? Откуда знает, что да как делать? Короче, откуда информация?

– Опять проверка, Сестра? – ухмыляется Иван.

И снова включает проповедника. Спросила на свою грешную голову…

Знания о конфессии (не конфессии), по крупицам размещены то там, то сям. Например, на давно заброшенном форуме «Любителей вязать образ Христа крючком». Или мелким шрифтом внизу рекламного билборда. Среди строк программного кода мобильного приложения. И даже на оборотной стороне освежителя воздуха. Не самые очевидные места, да. Но, как известно: ищущий да обрящет.

Описание святыни (не святыни), куда мы направляемся, и обряда (не обряда), который должны провести – Иван обнаружил под видом художественного рассказа в журнале «МИФ» № 11. 09. 99.

– А подробный маршрут нашёлся в разделе «Невозможные исправности и их отстранение», из инструкции к этому агрегату. – Иван взмахивает пластиковым чемоданчиком. – Или вот, взгляните на список необходимого. – он протягивает помятый…

*

КАССОВЫЙ ЧЕК

ООО «Продукты 24/7»

1.Хлеб Бородинский

  1х63.10…………………………63.10

2. Сыр Село Безродное 50% 200г.

  1х179.99……………………...179.99

3. Томаты

  1.5х 289.31…………………433.97

*

Далее следуют:

– Водка «Атомная» и сигареты «Один момент». – читаю я вслух. – Минус от праведности, Иван.

– Это для того бездомного за компас. – отмазывается он. – Смотрите дальше.

*

6. Картофель

  2х61.20………………………..122.40

7. Лук репчатый

  1.3 х 46.20………………………73.92

VIII. Лес†ница [в/на] небо

  1шт. но подлиннее<Х2кол, м.б.>

(по усмотр)………………….....ХЗ.ХЗ

IX. Крепёж [остр.]

  (не <Х4шт)………………….….ХЗ.ХЗ

X. Креп.Инстр [туп.] – ШТК =)

  (по усмотр)…………………….ХЗ.ХЗ

11.Молоко Черноволжское 2.5%

  930мл.

  1 х 89.99…………………………89.99

ИТОГО≠

                  Кесарю – Кесарево,

ему – его.

*

– Как вы понимаете, ничего такого не продаётся в продуктовых. – говорит Иван. – Список – это что-то вроде допуска или разрешения. Случайному человеку он не попадётся. Это как бы подтверждение, что получатель: а). Просвещённый; б). Праведный.

Хочу было заминусить ему праведность за гордыню, но вместо этого велю замереть и заткнуться. Сама прислушиваюсь. Дует лёгкий суховей. Шелестит трава. Стрекочут насекомые и ещё кое-что… Ох… Этот звук мне хорошо знаком. В последние годы службы наслушалась. Вот курица… Могла бы предположить, что мы лезем в охранную зону, которую наверняка пасут с воздуха. Совсем на гражданке булки расслабила, прости Господи.

Прямо по курсу в небе появляется точка. С нарастающим стрекотанием, она увеличивается приближаясь. Так и думала – беспилотник!

Ну как, беспилотник… Это… Крест? Ну да. Причём могильный. Деревянный крест с пропеллерами на каждом конце. Он зависает в воздухе настолько близко, что можно разглядеть табличку с ФИО и датами. На нижней части отчётливо виднеются комья земли, будто его выдернули из могилы совсем недавно.

Иван прикладывает ладонь козырьком:

– Эта приделанная к нему штука, это…

– Орудие. – говорю я.

И толкаю его в сторону, как раз в тот момент, когда траву, где мы только что стояли, скашивает пулемётной очередью.

Кувыркнувшись, вскакиваю. За шиворот вздёргиваю пучеглазого Ивана на ноги. Ору:

– За ту сопку! Бегом!

Бегу. Навьюченный лысый ишачок не отстаёт. Кажется, даже чуть притормаживает, чтоб держаться рядом. На бегу оглядываюсь: дрон даёт большого крюка. Бегу дальше. У самой сопки снова смотрю назад: дрон только-только развернулся, чтобы сесть нам на хвост. Похоже, скорость и манёвренность этого беспилотника значительно ниже, чем у тех, с которыми мне доводилось иметь дело. Когда мы, наконец, добираемся до укрытия, выдаю план действий:

– Скорее всего, дрон сейчас перелетит сопку. Как только он покажется, бросай своё барахло и бежим в разные стороны. Я медленнее тебя, плюс хорошо видна в чёрном. Поэтому с большой вероятностью, он выберет целью меня. Ну а там – как Бог пошлёт.

Иван мотает головой:

– Вещи я не брошу. Вас – тем более.

– А я не прошу, а приказываю!

– А мы не на службе.

– А по заднице?!...

Пока мы припираемся, сверху появляется дрон. На бреющем полёте он спускается с вершины, прямо в полёте отрабатывая из пулемёта. Вздымая облака пыли, крупнокалиберные пули взрыхляют землю и шинкуют траву. По бокам от нас, позади нас, спереди нас. Лупит в молоко. Только одну полупустую баклажку прошивает. Мы – целёхонькие! Ага. Оператор, видать, даже в шутеры не играл. Глядя, как беспилотник закладывает новый крюк, командую:

– Назад! На ту сторону!

Снова оббегаем сопку по кругу. Там говорю:

– Не выделывайся, геройчик! Подумай о родителях и делай что должно!

Едва сверху раздаётся стрекотание, срываюсь от сопки прочь. Ломлюсь сквозь траву, задрав рясу. Упрямый лысый ишачок – следом. Да твою ж мать! До чего непослушный мальчишка! Ох и получит он у меня по жопе! Ежели выживем…

Так, ладно, – прикидываю я на бегу. – Если мои соображения о характеристиках дрона и косоглазого дроновода верны, у него лишь один способ нас достать: максимально сбросить высоту, подлететь почти вплотную и расстрелять в упор.

А пока… Бежим!

Бежим, бежим.

Бежим.

Ещё бежим.

Бежим.

Когда стрекотание слышится почти над головой, не останавливаясь, прямо в движении, сдёргиваю с Ивановой спины лестницу.

Ну Господи, помоги…

Раскручиваюсь со стремянкой вокруг собственной оси, подобно дискоболу, и с размаху накрываю ей подлетающий дрон. Прихлопываю его к земле, словно огромную муху гигантской мухобойкой.

Есть контакт!

Слава Тебе, Господи!

Подскакиваю к сбитой технике. Выдрать бы электронную начинку, да никакого технического лючка не наблюдается. Только гладкое дерево. Вжатое в землю орудие, чей ствол напоминает пулемёт Максима образца начала ХХв, угрожающе ворчит. Пинаю, расшатывая замершие пропеллеры, а затем выкорчёвываю их руками. Один за другим. Всё. Отлеталась странная птичка.

Иван стоит рядом, упираясь в колени. Таки запыхался, непослушный ишачонок.

Уф! – пыхтит он. – Последний раз я так бегал, когда по кладбищу сматывался от одного злобного лепрекона.

Точно юродивый.

Схватив его за лямки, подтягиваю вплотную к себе. Нос к носу. Шиплю в лицо:

– Ты чего наше с Богом терпение испытываешь? Кому сказала, барахло бросать? Ладно чемодан, ладно лестница. Но накой ты эту гробину на горбу таскаешь? Его-то в списке нету. Чего там внутри такого ценного, кроме котелка? – от души отвешиваю кулаком по термобоксу. – Неужто, какие-нибудь святые мощи?

Сороконожка нахмурена. Бровь приподнята. Голубые глаза под ними, впервые за всё время, смотрят на меня с раздражением. Смотрят как на дуру.

– Да ладно… – выдыхаю я. – Только не говори, что в этой коробчёнке твоя…

Господи, с кем Ты меня спутал? Во что Ты меня втянул?

Иван сбрасывает мою онемевшую руку с лямки термобокса, к которой пристёгнут плюшевый единорог.

– При всём уважении, Сестра. Меня начинают доставать ваши проверки. – говорит он. – Но, опять же, из уважения, я отвечу, что невозможно воскресить человека, непосредственно без самого человека.

Что ж… Если собираешься вызволить с того света душу, потрудись найти на этом свете для души вместилище. Как известно, ничего не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Чудеса чудесами, а физика физикой.

– Все мы привязаны к своим покойникам. – говорит Иван. – Носим их образы в памяти или носим с собой памятные вещи. – толстый намёк на мою банку. – Некоторые, просто заходят в своей привязанности дальше остальных.

Например, таскают в курьерском термобоксе детские останки, ага. Бывает, да. Ничего такого.

Отче наш, прости нас всех. Прости нас грешных.

Кстати, Отче. Не мне тебе рассказывать, но завтра мы должны достигнуть цели похода. Может, сегодня отдохнём от разговоров? Да? Супер. Спокойной ночи, Отче.

Засыпая, обнимаю свою банку и отворачиваюсь от костра, чтобы не видеть стоящий рядом термосаркофаг.

Утром, чуть свет – чай с парой ложек и снова в путь.

Идём-бредём. Потеем, цепляем на одежду колючки. Молчим. Со вчера мой спутник не проронил ни слова. То ли насупленный, то ли задумчивый. Ну и ладно. Молчание, как известно, золото сусальное.

Когда солнце поднимается в зенит, на горизонте начинает проглядываться хоть какое-то обновление опостылевшего, однообразного пейзажа – куцая берёзовая опушка. Вроде ничего примечательного, но что-то меня смущает. Предлагаю молчуну сделать привал, а сама достаю из сумки бинокль. Иван смотрит удивлённо. Я смотрю в окуляры.

За опушкой ожидаемо – лес. Перед опушкой, неожиданно – блокпост. Нечто вроде контрольно-пропускного пункта. Сторожка, шлагбаум. Причём никакой подъездной дороги нет. Забора тоже. Просто шлагбаум меж двух деревьев. За ним ошиваются – раз, два, три, четыре, пять… – пять человек. Все в одинаковой чёрной форме и разноцветных балаклавах, кислотных оттенков.

– Посмотри. – передаю Ивану бинокль. – Видишь вон того, салатового? У него в руках пульт управления. Вероятно, это наш дроновод.

По всему выходит, что нам там не обрадуются. Но согласно компасу, как назло, именно туда нам и нужно.

Нарочито строго говорю:

– Так, геройчик. Ты ждёшь здесь. Следишь за обстановкой. А я, – снимаю сумку, достаю чётки. – Пойду с коллегами пообщаюсь.

На моё приближение охранники не реагируют. Предполагаемый дроновод занят своим ПУ. Ещё трое режутся на пеньке в карты. Пятый просто подпирает плечом сторожку. Приходится обозначить своё присутствие крикнув:

– День добрый!

Тогда охранник в балаклаве цвета фуксия отлипает от стены и подходит ко мне.

 Его форменную куртку украшает шеврон-щит с кулаком, сжимающим крест. Сверху надпись: ЧОП «КЕНТЫ ХРИСТА». Ниже: «С нами как у него за пазухой». На рукаве какая-то несуществующая группа крови. Глаза, как у остальных, скрыты круглыми солнцезащитными очками. Глядя прямо в них, говорю:

– Здрасьте. – и кладу ладони на стрелу шлагбаума.

С каждым вторым охранником хоть раз проворачивали подобное. Прощупывание. Показная вежливость, при открытом нарушении границ. Стандартная реакция на такое: либо пасуют, либо быкуют.

Фуксия же энергично машет мне ладошкой. Игриво, так. Типа: «Приветики!»

Хммм… Лааадно…

– Мне нужно пройти, – говорю. – По делам духовным, из самой Черноволжской епархии направили.

Охранник ковыряется в нагрудном кармане. Достаёт белую карточку, показывает мне. Там напечатано: НЕТ.

Прохаживаюсь вдоль шлагбаума влево.

– Это какая-то ошибка. – прохаживаюсь вправо. – Проверьте ваши списки на посещение. – прохаживаюсь влево. – Или как там у вас устроено? – вправо. – Выпишите временный пропуск. – влево. – Или как там у вас делается? – вправо.

Охранник вынимает карточку: УХОДИТЕ.

– А позовите, пожалуйста, начальника караула. – наматываю на кулак чётки. – Или кто у вас там главный?

Карточка: УБИРАЙТЕСЬ.

Ой, как некрасиво грубить женщине. Тем более – монахине. Ну что, Господи? Даёшь добро на кару Твою?

ПРОВАЛИВАЙТЕ.

Будем считать – даёшь.

Схватившись за стрелу, отклоняюсь всем телом назад и возвращаюсь маятником, тараня лбом лицо, скрытое балаклавой. Поднырнув под шлагбаум, распрямляюсь по ту сторону, проводя нокаутирующий апперкот из приседа.

Один готов. Ещё четыре на подходе.

Салатового встречает фронт-кик, а короткий хук провожает в нокаут.

Лимонный, Мандариновый и Бирюзовый обступают с разных сторон. Если накинутся одновременно – повалят. А повалят – запинают. Раскручиваю над головой чётки. Едва кто рыпается в мою сторону, тут же хлещу ими как кнутом. Одного, другого, третьего. Снова первого. Стегаю налево-направо так лихо, что даже Индиана Джонс снял бы шляпу.

Но вот, несмотря на секущие удары, Бирюзовый начинает меня теснить. Прёт буром. Чтобы держать дистанцию, приходится отступать. Противник бросается вперёд. Увиливаю в сторону, проскальзываю ему за спину. Хватаю за загривок. Придав дополнительное ускорение, прикладываю его хлебалом об дерево.

Мандариновый с Лимонным атакуют парой.

Подсекаю первого лоу-киком, одновременно отоваривая второго бэкфистом по роже. С подскока добиваю коленом первого. Потом провожу два хука и два джеба в голову второго. Тот не падает, но шатается, разглядывая, одному ему видимые, звёздочки.

Чуть поддёргиваю рясу, чуть приседаю. Господи, смотри: ща будет финт! Подпружинившись, выношу Лимонного нафиг ударом ноги в прыжке с вертушки.

Господи, прости за выпендрёж. Не удержалась. Ты там что, Чака Норриса позвал мною поуправлять?

Бирюзовый тем временем, стоя на карачках, силится подняться. Кричу ему:

– Лучше лежи! – не слушается.

Вразвалочку подхожу. Обхватываю его голову руками. И рывком сворачиваю шею.

– Я сказала «лежать»!

Ощущение свершения воли Твоей окрыляет. Одухотворённая душа поёт торжественный акафист. Всеми фибрами чувствую абсолютную благодать.

Господи, как же хорошо!

И в следующую секунду нестерпимо плохо.

Каждую мышцу, каждый мускул сводит судорогой. Всё тело, от макушки до пяток, пробивает мелкой дрожью. Спину выгибает дугой. Руки-ноги вытягивает в струны. Полностью парализованная, так и грохаюсь столбом на землю. Краем глаза замечая два тоненьких, спиралеобразных проводка, торчащих из бедра.

Вот клуша… Про сторожку совсем забыла… А там отсиживался шестой охранник. Видать, начальник караула. Исподтишка жахнул меня шокером, а теперь вот, перевернув на спину, усаживается верхом. Балаклава у него чёрная, в руках – мои чётки. Он обматывает их вокруг моей шеи и принимается тянуть за концы в разные стороны.

Ну Господи, встречай рабу Твою…

Перед глазами толком не успевает потемнеть, как раздаётся какой-то короткий звук. Что-то среднее между «тук» и «чпок». Что-то типа: Чток! – и хватка ослабевает. Душитель трясёт головой, словно ему вода попала в ухо. Там, в височной области, откуда ни возьмись, появился гвоздь. Тут же – Чток-Чток-Чток! – ещё три штуки пронзают чёрную балаклаву. Охранник касается блестящих шляпок, и – Чток! – его ладонь пригвождает прямо к его же башке.

– Слез с неё, быстро! – раздаётся сбоку.

Иван… Мой спаситель…

Обеими руками он сжимает аккумуляторный гвоздезабивной пистолет, целясь в Чёрного.

– Слез и отошёл!

Ваня… Мой геройчик…

Чёрный подчиняется. Дальше, Ваня требует с него допуск через КПП, словно халявную проходку на концерт. Обосновывая тем, что:

а). Просвещённый.

б). Праведный.

в). Предельно неуравновешенный в праведном гневе.

– Мы по-любому пройдём! – выкрикивает Ваня, потрясая нейлером. – Уяснил?!

Чёрный снимает с пояса два металлодетектора, скреплённых изолентой крест-накрест, и сканирует Ваню – тишина. Когда сканирует меня, детекторы поднимают вой, как при воздушной тревоге.

– Она со мной! – перекрикивает сирену Иван.

В итоге начальник караула выдаёт нам два бейджа, и дружелюбно помахав не пригвождённой рукой типа: «Досведули!», пропускает с миром. Свой бейджик, на котором написано: «+1», я незаметно швыряю в кусты. А Ваня свой, с нарисованным крестом, тут же прицепляет к лямке.

– Борщенули мы, конечно. – говорит он. – Нельзя так с людьми.

Окидываю взглядом КПП. Караул мало-помалу очухивается. Большинство возвращается к картишкам. Только Чёрный всё никак не отдерёт прибитую к башке ладонь. Да Бирюзовый, с головой, развёрнутой на сто восемьдесят, недоумённо разглядывает то ли собственную спину, где написано СЕСУРИТИ, то ли свою задницу.

С людьми, может, и нельзя…

Мой геройчик поддерживает меня под руку, и крайне деликатно – за талию. Разумеется, кожа под рясой тут же начинает саднить.

Ой, Господи! Давай не сейчас, а?

Так, в обнимку, мы пересекаем опушку.

Когда попадаешь в заражённый радиацией лес, внутри которого располагается, возможно, наимощнейшая святыня на свете, ожидаешь увидеть что угодно. Деревья с изогнутыми под невероятными углами стволами, и скрученными в узлы ветками. Гигантские деревья. Деревья-мутанты, например, там: сосна с дубовыми листьями или пальма с иголками. В общем, ждёшь чего-нибудь странного. А тут – обычный березняк. Берёзы, берёзы, берёзы. И больше ничего. Просто очень-очень-очень много берёз. Есенин замучался бы выбирать, с какой пообниматься.

На коротком привале Ваня приваливается к белому стволу:

– Что-то тут не так. – он чешет лысину и загибает пальцы:

а). Робовэн высадил на полпути.

б). Атаковал беспилотник.

в). Не пропускала охрана.

– Дело точно не во мне. – Ваня постукивает по бейджику. – А как насчёт вас, Сестра? – он встаёт, уперев руки в боки, всем своим видом требуя ответов.

Господи, может, Ты ему расскажешь? Мне как-то стрёмно…

 – Пожалуй, – говорю я Ване. – Кое-кто в нашей компании имеет грех пострашнее твоего.

Отче наш, вот, допустим, решил Ты кое-кого покарать. Покарать прям жёстко. Поскольку на гнев Твой нарвалась всего-то кучка извращенцев, нет смысла устраивать масштабную катастрофу, а-ля Содом и Гоморра. Хватит одного дитя Твоего. Но дитя, обладающего достаточными навыками и опытом, чтобы похитить нескольких человек. Вернее – копрофилов.

Помимо Хани, в «званом ужине» принимали участие трое: продюсер да парочка его о-го-го-дружков. Не самые лёгкие цели, да. Но когда знаешь как охранять, хорошо знаешь и как посягать.

Организовывая похищение, я ещё в Тебя не верила, Господи. Поэтому горделиво полагала, что сама до всего додумалась. Что сама всё провернула. Но, на самом деле, уже тогда Ты нашёптывал мне на ухо волю свою. Уже тогда вёл и направлял меня.

И вот, эти три нечестивца у Тебя в руках.

И да познают они гнев Твой.

И да обрушится на них кара Твоя.

И да уразумеют они, что ср@ть на людей – это неправильно.

Ты делаешь каждому внутривенную инъекцию тиопентала натрия. Потом, с бессознанных и бесчувственных, срезаешь их Armani. Срезаешь Gucci. Срезаешь Prada. У одного под костюмом-двойкой надет комбидресс Victoria’s Secret. Ты срезаешь его тоже. Голые тела укладываешь в некоторое подобие кольца.

Ты берёшь иголку. Ты берёшь нитки. Очень… Очень-очень много ниток.

Игла делает вкол. Делает выкол. Тащит за собой нить. Теперь нужно сделать хирургический узел. Затянуть, да посильнее, невзирая на последующую ишемию тканей. Зафиксировать дополнительным узлом. Отрезать нитку. Один шов готов. Осталось ещё примерно сотни полторы.

Ротовое отверстие первого пришивается к анальному отверстию второго.

Каждый новый шов на расстоянии не более полусантиметра от предыдущего.

Губы второго пришиваются к анусу третьего.

Выкол за вколом. Узелок за узелком. Стежок за стежком.

Пасть третьего пришивается к дуплу первого.

Это весьма кропотливая работа – сшивать то, что по природе своей не должно быть сшито. Ни лекал тебе, ни выкроек. Ни Дольче, ни Габбана, ни другие кутюрье-содомиты такое даже во влажных снах не видели.

Игла делает вкол, делает выкол, тащит за собой нить…

Несколько часов упорного труда и вот оно: ротож@пое чудовище Франкенштейна. Многочленный, орально-анальный уроборос.

Ой ладно, ладно. Это тупо человеческая многоножка. Не слишком-то оригинально, да. Но та киноха сама-собой на ум пришла. Да и не стоят эти три копрофила того,  чтобы ради них изобретать эксклюзивную кару.

Чтобы убить время, в ожидании окончания действия наркоза, я играю с тем самым английским догом продюсера. Тот оказался довольно дружелюбным псом и совсем не порывался защищать хозяина. Очевидно, дрессировался для другого.

И вот, наконец, они пробуждаются.

О, как они выпучивают глаза! Как они ими вращают! Как дрыгают связанными до побеления руками-ногами! Как они мычат друг другу в задницы… Не знаю, как тебя, Господи, а меня разрывает от смеха.

А потом они начинают ср@ться.

Вчерашний обильный обед под дулом пистолета, стремительно выходит наружу, под действием сегодняшнего слабительного. Ну как выходит… Как выходит, так и входит.

Кишечники утробно урчат, испражняясь в глотки. Тела сотрясает рвотными спазмами. Кадыки ходят вверх-вниз, изрыгая и поглощая.

При этом ни капли мимо! Ай, до чего качественные, плотные швы получились!

Обливаясь мочой со слезами, ротож@пое чудовище содрогается и корчится в закольцованной, рвотно-фекальной агонии. Но до смертельной ему ещё ох как далеко.

Кара Твоя могла бы закончиться очень быстро, ввиду банального захлёбывания. Но оно исключено благодаря искусственной вентиляции лёгких, по средствам трахеостомической трубки, вставленной через хирургический надрез прямо в трахею. Также непрерывность процесса обеспечивает гастростомическая трубка в желудке, с возможностью подачи питательной смеси, при помощи шприца Жане.

Всё-то Ты предусмотрел, Господи, всё продумал.

При таком скрупулёзном подходе экзекуция могла продолжаться бесконечно. Если бы, спустя несколько дней, не проявился один нюанс. Вернее – три нюанса, в виде трёх пенисов. Эрегированных. Они начали ловить с происходящего кайф.

Не знаю, как Твоя, Господи, а моя радость от свершения воли Твоей малость поутихла. Поэтому я просто собралась и ушла. Заперев ротож@пое чудовище в подвале бесхозного гаража за МКАДом. Оставила там этих извращенцев в компании огромного английского дога. Который с голодухи, точно не побрезгует человечиной.

Отче наш, понятное дело, что пути Твои неисповедимы, и всё такое… Но, Отче… Почему Ты создаёшь некоторых людей… Такими?

– За это в душе моей нет ни грамма раскаяния. – говорю я, отвесившему челюсть, Ивану. – Мои мольбы о прощении за иное.

Хани. Конечно же, я рассказала ему обо всём. Без подробностей, да. Просто попыталась обрадовать. Типа: уроды получили по заслугам – ты отомщён. На сию благую весть он отреагировал… Никак.

А через пару дней я едва успела поймать его на подоконнике. На самом деле – успела, да. Схватила, обняла крепко-крепко. Принялась успокаивать, увещевать, утешать. А он, лишь отрешённо сказал, мол, ему тошно от моего деяния. Мол, попросту не хочет жить с мыслью, что это, я совершила из-за него. Со словами: «Хотел бы я сказать, чтобы ты себя не винила…» – он вырвался из моих объятий.

– Вот так выяснилось, что мой муж был большим гуманистом. – говорю я. – Прям как ты, Вань.

Он дёргает за лапки большую сороконожку:

– В силу моей эмпатичности, Сестра, я даже не знаю, кого в вашей истории мне жаль больше всего.

Пальцы переключаются на сороконожку малую.

Наверное, – говорит Иван. – Собакена.

Одновременно теребя обе разнесчастных сороконожки, Иван говорит:

– Не мне вас судить. Если он вас послал, значит, так должно быть. Значит, в этом его замысел.

Отче наш, что ты нам, двум заблудшим душам, уготовил? Какие испытания?

Пока что, наш путь сквозь чащу больше напоминает вполне себе приятную прогулку по лесу. Травка зеленееть, солнышко блестить. Благодать. Мы даже не сразу замечаем, что к лесным звукам приплелось какое-то пиликанье.

Ваня сдёргивает с лямки тамагочи, смотрит. Показывает мне. На треснувшем экранчике пиксельный единорожек молится под восьмибитную «Аве Мария».

– Уже близко… – говорит, сияющий как миллион свечей за здравие, Иван.

Да харэ лыбиться, думаю, и так спина побаливает.

Вместе с ожившим тамагочи, крестик-стрелка компаса начинает вертеться пропеллером. Куда идти – непонятно. Поэтому бредём наобум, полагаясь на милость Твою. Которая в сумерках выводит нас к поляне.

Обычная такая поляна, посреди обычного леса. Ну да, в центре торчит деревянный электрический столб. Ну да, подле него стоит горизонтальная морозильная камера. Ну да, ещё офисный стол со стулом, чуть поодаль. В остальном – поляна как поляна.

Из радостного Ваня превращается в сосредоточенно-собранного. Говорит:

– А.

Он ставит термобокс рядом с морозильной камерой. Открывает и то, и то. Достаёт из бокса продолговатый предмет, завёрнутый в пузырчатую плёнку. Аккуратно разворачивает. Это маленькая бедренная косточка. Бережно она укладывается на дно камеры. В следующем свёртке – локтевая. Дальше идёт зиплок-пакет с горсткой фаланг. Ещё свёрток – со второй локтевой. В наполненной полистирольными гранулами картонной коробке уложен череп. Там же – нижняя челюсть. Пакет с рёбрами. Пакет с позвонками…

Так, косточку за косточкой, хрящик за хрящиком, Иван перефасовывает целый детский скелетик. Из мобильного саркофага в стационарный.

Закончив, берёт плюшевого единорога:

– Лучший друг её. – пальцы ласково треплют пушистую гриву. – Когда она вернётся, наверняка будет напугана. Этот парень её успокоит.

Ваниных губ касается улыбка. Лёгкая, не на миллион свечей. Всего на одну. Но пламя её согреет и в стужу.

Уложив игрушку в морозильник, Ваня захлопывает дверцу. Отряхнув ладонь об ладонь, говорит:

– Б.

И мигом, словно стриптизёр-фокусник, раздевается до трусов.

Спину мою ошпаривает кипятком! Господи, ну мне что, зенки себе выцарапать?

Стою, туплю. Не знаю куда глаза девать. Стриптизёр-верхолаз тем временем уже приставил к столбу разложенную лестницу, и засунув под резинку трусов нейлер, шустро взбирается вверх.

– Эй, – говорю. – Ты куда это?

На вершине столба находится перекладина с изоляторами и свисающими обрывками проводов. Немного ниже расположена ещё одна, поменьше. Стриптизёр-электромонтажник встаёт на неё, спиной к столбу.

– Слазь, – кричу. – Немедленно!

Ага, как же…

Господи, ну почему ты вечно подсовываешь мне своенравных, непослушных мальчишек?!

Ухватившись за верхнюю перекладину, свободной рукой он вынимает гвоздезабивной пистолет. Наклоняется вниз. Тянется к ногам.

– Ты чего удумал, а?!

А вот чего – Чток-Чток! – по гвоздю в каждую ногу! Приколачивает обе стопы к дереву!

Ору:

– Сдурел?! – срываясь на визг. – Рехнулся?!

Подрываюсь к лестнице. Карабкаюсь, задрав голову. Этот полоумный, прямо у меня на глазах вытягивает руку вдоль верхней перекладины.

– Стой!

Чток! – прибивает к ней кисть!

Добравшись до верха, соображаю, что гвоздодёр, в отличие от гвоздезабивного инструмента, списком не предусмотрен. В беспомощном бессилии, почти вою:

– Да что ты творишь?!

– Сами знаете, Сестра. – ему будто и не больно совсем, такое умиротворение на лице. – По-другому никак.

К своему ужасу, я его понимаю.

Заключая сделку, пусть даже с высшими силами, халявы не жди. Чтобы вернуть утраченную жизнь, нужно отдать жизнь взамен. Чудеса чудесами, а «дашь» только на «дашь».

– Поможете? – Иван протягивает мне нейлер.

К своему ужасу, я его принимаю...

Смирение, как известно, есть величайшая добродетель…

Чток…

На негнущихся ногах спускаюсь. Внизу чуть не падаю. Лестница грохается на землю. Сверху звучит:

– Осторожнее. Вам надо себя беречь. В термобоксе остался пакет. Там немного еды, одежда и подробная инструкция, как доставить сестрёнку родителям. На вас вся надежда.

За этим ты мне его послал, Господи? Чтобы тут же забрать? Тебе не кажется, что это чересчур, даже по твоим меркам?

Ночь опускается на поляну. По её периметру, один за другим, зажигаются огни. Много-много разноцветных огней. Берёзовые ветви увиты гирляндами: как с крошечными светодиодами, так и с мощными галогеновыми лампами. Эта яркая, мигающая цветомузыка дезориентирует. Шарю по поляне взглядом, выискивая, куда бы приткнуться.

Спотыкаясь, плетусь к офисной мебели. Сажусь. Ставлю на стол банку с коровой. Зачерпываю и съедаю пару ложек всухомятку. Подступает изжога.

Стол занимают два монитора. Первый – пузатый, кинескопный старичок. Второй – новенький плоский. На углу примостилась умная колонка. Бипнув, пузатый монитор включается.

Съедаю ещё ложку.

Экран разделён пополам. В правой части изображён белый горизонтальный прямоугольник, с черепком внутри. Слева – крест, на котором распят стилизованный, лысый человечек. Голубые пиксельные квадратики его глаз мигают, как бы моргая.

На каждой стороне экрана расположено по две шкалы-полоски. С сердечком и с крестиком. У человечка обе шкалы показывают сто процентов. У черепка: сердечко – ноль; крестик – знак бесконечности.

Внизу мерцает надпись:

ПРОЦЕСС ОБМЕНА ПО СХЕМЕ «1/1» ЗАПУЩЕН.

Сверху со столба раздаётся одухотворённо-торжественное:

– Началось! – и чуть тише: – Я чувствую…

У человечка шкала с сердечком убавляется на один процент. У черепка – прибавляется.

Гирлянды переливаются всеми цветами и режимами: то плавное затухание, то стробоскоп. Фокус рассеивается. Покрытая колючками ряса царапает всё, что только можно. Прошибает пот. Кажется, даже ногти с волосами потеют. Под седалищем уже болото. А во рту – пустыня.

Шкалы показывают: 98,5% и 01,5%.

Похоже, Господи, ты уготовил мне самую длинную ночь в моей жизни. Так дай мне сил пережить её и не свихнуться.

98% — 02%

– Сестра, я вижу отсюда колонку. Мож, слуханём чё-нить весёленькое? Только не попсу.

Какой же он дурак, Господи. Какой дурак…

А колонка, меж тем, включается. Знакомым женским голосом виртуального помощника произносит:

– ЗДРАВСТВУЙТЕ… МАРИЯ…

Скосившись на колонку, бурчу:

– Здрасьте.

– ВАС… ПРИВЕТСТВУЕТ… ГОЛОСОВОЙ… АРХАНГЕЛ… АЛИСАИЛЛ…

Какой-какой архангел? Михаила – знаю. Гавриила – знаю. А это ещё кто? Разве у тебя в штате есть такие, Господи? Впрочем, не-конфессия же. Какова не-вера, таковы и не-архангелы. Наверное.

– ВКЛЮЧАЮ… ПЕСНЮ… КРОКС... ОЙ… ПРОСТИТЕ… ПЕСНЮ… КРЕСТОНОСЦЫ…

Из колонки звучит голос… Тот самый… Незабываемый… Единственный и неповторимый…

– ВЕДЁТ ДУРАК-ИВАШКА!

  У-У-У!

  МОНАШКУ-ДОЛБОНАШКУ!

  О-О-О!

На мотив «Кроксов», но с другими словами. Совсем-совсем другими, чёртовыми, прости Господи, словами!

– И ЗНАТЬ-ТО ОН НЕ ЗНАЕТ!

  А-А-А!

 ЧТО ОНА СКРЫВАЕТ!

 Е-Е-Е!

Со столба доносится обиженное:

– Ну я же просил не попсу…

С размаху шваркаю колонку об стол и зашвыриваю её через всю поляну в лес. Перед глазами плывёт. На мониторе:

95% — 05%

Из леса раздаётся:

– ДАЮ… СПРАВКУ... ПОРЧА… ИХ… ИМУЩЕСТВА… ПРИРАВНИВАЕТСЯ… К… ОСКОРБЛЕНИЮ… ИХ… ЧУВСТВ…

Кричу в лес:

– А дай справку: вот если человек не прям самоубивается, но добровольно обрекает себя на гибель, это как, считается суицидом?

Кстати, Господи, Ты сам что на такое скажешь? Колонка-то мой вопрос игнорирует. Она говорит из леса:

– МАРИЯ… ПЕСНЯ… ВАШЕГО… СЫ́НОЧКИ… ОЙ… ПРОСТИТЕ… МУЖЕНЬКА… ВАМ… ЧТО-ТО… НАПОМНИЛА?... ЕСЛИ… НЕТ… ОТКРЫВАЮ… ИЗОБРАЖЕНИЕ…

На пузатом мониторе показывает:

90% — 10%

На только что включившемся плоском мониторе открывается фото. Несуществующее. Невозможное фото, снятое как бы из моих глаз. Фотография Хани. Падающего. За его спиной высота четырнадцати этажей. В широко раскрытых глазах – удивление.

Следующее невозможное фото, уже как бы из его глаз. Там в проёме распахнутого настежь окна – я. Мои ладони приподняты. Пальцы растопырены, и слегка согнуты. Так что непонятно, эти руки упустили… Или… Вытолкнули…

На самом деле, он не вырвался, да. У меня хрен вырвешься.

Когда я сжимала Хани в медвежьих объятьях, меня озарила ужасная, а вместе с тем ясная как божий день мысль: он по-любому это сделает. Не сейчас, так позже. Наложит на себя руки и попадёт в ад.

Так что, пришлось самой взять грех на душу. Превратить самоубийство в просто убийство. Избавить его от земных мук и дать шанс на Царствие Небесное. Можно сказать, в тот миг на меня снизошло откровение. Можно абсолютно точно сказать, именно в ту секунду, я…

Уверовала…

– ДОЛБАНУЛАСЬ… – говорит колонка.

На мониторе мигает:

ДОЛ

Мигает:

БА

Мигает:

НУ

Мигает:

ЛАСЬ

Жирным шрифтом во весь экран:

ДОЛБАНУЛАСЬ

Колонка говорит:

– ЗАГРУЖАЮ… ПЕРСОНАЖА… DOLBONASHKA…

На экране появляется меню инвентаря. Как из обожаемой Хани, РПГ игры. Персонаж тут – моя трёхмерная модель в монашеском облачении. Опять же, подобно видеоигре, на каждый элемент одежды указывает стрелочка с подписью.

Стрелочка на рясу и апостольник:

— платье-худи (из секонд-хенда).

Стрелочка на монашеский пояс:

— электрический шнур со штепселем (от телевизора).

Стрелочка на чётки:

— велосипедная цепь.

– Ложь! – вырывается у меня. – Брехня!

Вообще-то, это цепь от мотоцикла…

В остальном – всё как есть.

Господи, я хоть и не отношусь к этой конфессии-не-конфессии, но мне близок их утилитарный подход. Любая вещь может служить символом веры. А сама вера – она ведь не в крашеном яичке, не в крестике на шее, и даже не в храме. Истинная вера – она в душе. Верно, Господи?

ДОЛБОНАШКА

Мерещится будто кто-то, и мне совсем не хочется знать кто, шумно тянет носом воздух прямо у меня над плечом. А из колонки раздаётся:

– ХУДИ… КСТАТИ… СТРАШНО… ВОНЯЕТ…

Колонка говорит:

– ДАЮ… СПРАВКУ… БОМЖЕВАТЬ… В… ЗАБРОШЕННОМ… ДОМЕ… НЕ… РАВНО… МОНАШЕСТВОВАТЬ… В… МОНАСТЫРЕ…

Где хочу, думаю, там и бомжую. В смысле – монашествую.

Со столба слышится тихое:

– Сестра, что происходит? Что эта х@йня значит?

Полоска с крестиком у человечка убавляется на десять процентов. Сквернословие минусит праведность. Хочу было сказать, чтоб он следил за языком, да прикусываю свой. Моей ли корове мычать? Не дождавшись ответа, Ваня роняет голову на грудь.

50% — 50%

Сейчас они с сестрой, как коты Шрёдингера – живы и мертвы одновременно.

Возвращаясь к коровам: замечаю в инвентарном меню свою банку со стрелочкой:

— прах сы́ночки (муженька).

От очередной ложки изжога прихватывает особенно сильно.

Как там Иван говорил? Все мы привязаны к своим покойникам. Некоторые просто заходят в своей привязанности дальше остальных.

А иные – дальше некуда.

ДОЛБОНАШКА

Колонка говорит:

– МАРИЯ… ЕСЛИ… ВЫ… СОЖРЁТЕ… ВСЕГО… МУЖЕНЬКА… ВАМ… НЕЧЕГО… БУДЕТ… ВОСКРЕШАТЬ…

Едва не выбиваю ложкой передние зубы.

Мерещится, будто кто-то, и мне совершенно не хочется знать, кто, отодвигает от меня банку.

– ДАЮ… СПРАВКУ…

На экране появляется текст:

<примечание>

Пункт№ 62.098 – 511 (дополнение от 78.99.00):

В процесс обмена по схеме «1/1» могут быть внесены коррективы. Допускается замещение возвращаемого объекта (даже когда процесс уже запущен). Возвращаемый объект, гарантированно* не будет иметь каких-либо дефектов.

*возможны погрешности

<конец примечания>

Со столба слышится едва различимое:

– Моя сестра… Не надо… Не поступайте с ней так…

35% — 65%

Сейчас Ванина сестра живее него самого.

Еле ворочая языком, он говорит:

– Не смейте… Не смейте менять мою сестру… На выеб@нного псом… Попсятника-говн@еда…

Шкала праведности уменьшается аж на пятьдесят. Ваня снова роняет голову на грудь.

30% — 70%

В банке осталось на донышке.

Из леса раздаётся:

– ХВАТИТ И ЩЕПОТКИ!

  У-У-У!

  ЧТОБ ВЕРНУТЬ ИЗ МЁРТВЫХ!

  О-О-О!

Мерещится, будто кто-то, и мне вообще ни капельки не хочется знать кто, усевшись рядом, закидывает на стол ноги, обутые в кроксы.

– ИЗ МОГИЛЫ ПУЛЕЙ!

  А-А-А!

  ДО МОЕЙ ДЕВЧУЛИ!

  Е-Е-Е!

Колонка говорит:

– ПЕРЕХОЖУ… НА… ОФИЦИАЛЬНУЮ… СТРАНИЦУ… ИСПОЛНИТЕЛЯ… HONEY… CREAM…

На экране появляется:

ОПРОС

Кого выберет эта старая сука?

1. Своего кобелька.

2. Издыхающего щенка.

3. Английского дога.

Снова инвентарь. Банка с коровой мигает. Над ней надпись: «Переместить?» Со столба слышится стон.

10% — 90%

Мерещится, будто кто-то, и мне даже думать страшно кто, засовывает мне в душу когтистые лапы и рвёт её напополам. Разорвав, кладёт оба шматка на весы. Одна чаша – чужой ребёнок. Другая – мой Хани. Иван взвешиванию не подлежит. Его судьба уже решена.

07% — 93%

«Переместить?»

Прости меня, Господи. Прости меня грешную. Прости нас всех, если сможешь…

Замолкает колонка.

Потухают мониторы.

Гаснут гирлянды.

Поляна погружается в глухую, непроглядную тьму.

Я делаю выбор.

Отче наш, это одна из Твоих любимых забав, да? Наделить нас свободой воли, чтобы потом наблюдать, как мы изводим себя муками выбора.

Сделав свой, мне остаётся только молиться.

Молиться столь истово, что всему лесному зверью слышно. Волки, словно недовольные шумом соседи, даже приходят разбираться. Но тут же улепётывают, хвосты поджав. Унося в серых шкурах россыпи блестящих гвоздей. Чток-Чток-Чток! Не мешайте, г@внюки шерстяные, молитву возносить!

 Господи, дофига прошу, знаю. Но молю, молю, молю сделай так, чтобы он жил…

Умоляю, пусть Ванечка выживет…

Если Ты вдруг был чем-то занят, Господи, вот что происходило ночью.

Когда до завершения процесса оставалась всего пара процентов, я разгрохала мониторы вдребезги, и кое-как сняла бесчувственного Ваню с креста… Тьфу ты! – со столба, прости Господи. Затем, предприняв кое-какие меры, принялась всю оставшуюся ночь доставать Тебя молитвами.

– МОЛЮ! МОЛЮ! МОЛЮ!

И вот, под утро, Ты на них откликаешься – Ванечка открывает свои голубые глазёнки…

Слава Тебе, Господи!

Ты сохранил ему жизнь! Возможно, капельку помогли антибиотики, адреналин, бинты, жгуты, ручной аппарат ИВЛ, и прочая мелочь из моей сумки. Но в основном это, разумеется, только Твоя заслуга.

Едва придя в сознание, Ваня, конечно же, начинает расспрашивать: что-да-как-и-почему? Но Ты ж меня знаешь, Господи – брешу, как дышу. Заливаю, не краснея, мол, ничего не получилось, не сработало. Вру на голубом глазу, глядя прямо в его голубые:

– Видимо, мы стали жертвами какого-то изощрённого шарлатанства.

И кажется, Ваня мне верит.

Да, я пренебрегла его чаяниями. Да, попрала его волю. Да, возможно, попёрла против Твоей. Бессовестно? Конечно же. Эгоистично? Ещё как. Но это мой выбор, ясно? Я так решила! Я! И мне теперь с этим жить. Главное – Ванечка живой. А по делам моим Ты потом ещё воздашь, не сомневаюсь.

Однако, в своё хиленькое оправдание, поделюсь одним наблюдением.

Как известно, Ты Господи, серьёзными чудесами не разбрасываешься. Даруй Ты людям возможность воскрешения, в лучшем случае это привело бы к глобальному перенаселению. В худшем – к зомби-апокалипсису.

Оглядываясь назад, ото всей этой затеи с крестовым турпоходом, завоняло серой, едва Ваня завёл речь про конфессию-не-конфессию. Всё ладно-складно, да. Но притом шито богохульными нитками. Сдаётся мне, тут замешан один рогатый тип, который убедил людей в том, что он не существует. Придумал новую, многоходовую схему разводки. Четыреста первый, сравнительно честный, способ отъёма душ у населения: «Только сегодня! Совершите страшный грех суицида во имя благой цели! Не забудьте сообщить код от своей бессмертной души из СМС».

Возможно, это лишь мои отмазки перед совестью, да. Но, мёртвым лучше оставаться мёртвыми. Оно ещё из «Клатбища домашних жывотных» известно.

К слову о мёртвых. Если Ты вдруг отвлёкся, Господи – Хани, наконец-то, закончился.

– Прощай… – сказала я, развеивая его над поляной. – Теперь это твоя сцена. Пой свои песенки зверушкам, под минусовку шелеста листвы, с птичьим бэк-вокалом.

Когда ветер выдул из банки остатки, я произнесла:

– Прощай, мой муж…

Это мычаще-ползучее слово вылезло изо рта, шлёпнулось на землю и уползло ужиком в траву.

Короче, отпустить оказалось намного проще, чем носить в себе. Плюс, изжога теперь не будет мучать.

И вот, мы набираемся сил перед обратной дорогой. Лысенький Ивашка, с перебинтованными стигматами да Машка-долбонашка в вонючем худи. Сидим на траве посреди поляны – Иван-да-Марья хреновы, прости Господи.

И смех и грех.

Ваня кладёт голову мне на плечо. Спину мою – о, чудо! – даже не покалывает.

– Надо вернуть сестру на кладбище. – говорит он. – Я ж там всё перекопал. Предки, наверное, с ума сходят.

– Не надо. – говорю. – Наверняка они сейчас разбираются, что к чему. Это отвлечёт их от дурных мыслей, на какое-то время. А там – что-нибудь придумаем.

– Придума… – спрашивает Ваня. – …Ем?

– Ем, ем. – отвечаю я.

И тут он меня целует…

Целует нежно, но одновременно, с какой-то едва уловимой небрежностью. Чмокает в щёку как… Сестру?

Ну… Хоть не как мамочку. И на том спасибо, Господи.