Мечта Степана

16+
Автор:
Павел Крапчитов
Мечта Степана
Аннотация:
«Мой друг —художник и поэт, в дождливый вечер на стекле
Мою любовь нарисовал, открыв мне чудо на земле.
….
А может быть разбить окно, и окунуться в мир иной…»
Константин Никольский. «Мой друг художник и поэт».
Текст:

Предисловие

Данный рассказ, как и другие тексты из цикла "Веселые" картинки", был создан под влиянием просмотра определенного живописного произведения.

Наберите в поиске слова "бурдастов николай рыжая девушка". В найденном будет картина, на которой коренастая девушка в ночной сорочке поправляет волосы. Это и есть та картина, которая вдохновила меня на написание данного рассказа.

Рассказ написан с использованием технологии «Расшифровка». Что такое «Расшифровка» см. здесь: https://litclubbs.ru/articles/35955-rasshifrovka-i...

В конце прошлого года случайно удалил это рассказ. Размещаю повторно. Приношу свои извинения тем, кто уже его читал.

***

Текст рассказа

У Степана была мечта - стать художником. Рисовать он мог и об этом узнал случайно, еще будучи подростком. Как-то ему попался под руку портрет императрицы Марии Федоровны. Ну, как портрет? Просто вырезка из газеты. Отец Степана, купец второй гильдии, специально купил газету, где был напечатан лик императрицы, аккуратно вырезал его с целью повесить на стенку под образами. Там уже был такой же газетный Александр третий.

Но вырезка попала на глаза Степану. Рядом никого не было, и он, сам, не зная как, стал рисовать. В руках у него был карандаш, которым он только что делал задания по арифметике. Вот этим карандашом Степан сначала подрисовал лику императрицы здоровенные усы, такие усы были у их околоточного. Потом пририсовал кивер с пером, а на плечи государыни набросил гусарский ментик, отороченный мехом. Но гусар получался какой-то женственный, поэтому Степа подрисовал «изувеченной женщине» хищную улыбку и большие зубы. Вот теперь был полный порядок! За этим занятием и застал его отец. Степа получил двадцать «горячих» ремнем и дней десять не мог сидеть. Его рисунок отец тут же сжег. Не дай бог кто-нибудь увидит!

К зиме случай с портретом императрицы забылся. Ударили сильные морозы. Окна в их доме покрылись снежными узорами. Степа сидел у окна и ногтем сцарапывал образовавшиеся зимние рисунки на стекле. А потом его царапания приобрели целенаправленность и получился портрет его матушки. Изображение было вполне узнаваемым. Домашние подходили к окну и дивились. Подошел и отец.

- Ишь ты, - сказал он. – Сойдет мороз, увижу, что поцарапал стекло, получишь еще «горячих».

Так и жили. Степа учился всему, что могло ему потребоваться в купеческой жизни. Он был единственным ребенком в семье, и отцовская лавка со временем должна была перейти к нему. Только среди купеческих наук, которыми овладевал Степа, не было рисования, к которому рвалась его душа. Приходилось довольствоваться тем, что рассматривать у книжника, в его лавке, большие книги с картинами. Не за просто так. За просмотр хозяин лавки взимал маленькую денежку. «Мну я страницы видите ли!» - ворчал про себя Степан. Он, наоборот, очень осторожно рассматривал картины, перелистывая страницы, словно резким движением боялся спугнуть кого-то. Или что-то? Мечту свою, наверное.

Отец, конечно, прознал про Степины походы в книжную лавку. Их городок под Нижним был небольшим. Все про всех знали. Узнал, но ничего не сказал. Видно, те расходы, что Степа тратил на просмотр картин, посчитал несущественными.

Степе стукнуло восемнадцать лет, когда отец заболел неизвестной болезнью и за неделю «сгорел». Была у молодого человека слабая надежда, что делом теперь займется его мать, но не вышло. Сразу после похорон, ведь торговля ждать не будет, чуть замешкаешься и все потеряешь, Степе пришлось идти в лавку. А там заботы: товар найди, а потом распродай, за приказчиком проследи, чтобы лишнее не уворовал, околоточному уважение прояви – и все с уверенным видом, чтобы не почувствовали слабину: ни приказчик, ни околоточный, ни другие купцы-сотоварищи по гильдии. Потому в книжную лавку разглядывать картины он уже не ходил. Не серьезное это занятие для купца второй гильдии. Степа эту книгу и еще две других похожих просто взял да купил, а картины рассматривал дома. Посторонние не видели, а мать уже не могла ему запретить. Приняв на себя заботы о лавке, Степа перестал быть прежним Степой, а стал Степаном Игнатьевичем, главой семьи. Только раз мать из-за Степиного плеча заглянула в то, что разглядывает ее сын.

- Ну и срамота! - возмутилась она. – Жениться тебе пора.

С того дня его матушка стала подбирать ему невесту, но не сложилось. Слабое у нее было здоровье. Ровно через год после смерти мужа, день в день, мать представилась. Степа искренне плакал у гроба матери, потом выждал сорок дней, продал свою лавку и уехал в Москву, где поступил на учебу в Рисовальную школу.

Шесть месяцев прошло, как сон. Если бы кто-то, кому Степа мог бы доверять, спросил бы его о днях, проведенных в школе. Если бы он был уверен, что его не поднимут на смех, то он бы ответил просто: «Я побывал в раю».

Сдерживаемые желания, копившиеся в его душе с тех пор, как он нарисовал на морозном окне портрет матушки, вылетели наружу. Не было в школе более прилежного ученика, чем Степан. Другие ученики сначала посмеивались над молодым провинциалом. Он был и старше их, и дороднее, как и положено купцу, да и одевался, как купец. Ну какой из него художник?! Но Степа не обращал на смешки никакого внимания, а окружающие заметили, с какой страстью он отдавался занятиям, и не могли не оценить этого.

Степа сам себе поражался. Никогда бы он не поверил, что сможет часами рисовать одну и ту же пирамиду. Но тут была хитрая тонкость. Правильно нарисовать тень. Тень ведь она разная: утренняя, вечерняя, от свечи, а может быть и от лучины. И от этого все меняется.

А потом начались занятия по рисунку с натуры. Сначала натурщиками были мужчины, а потом появились женщины. К ощущению полного счастья, в котором Степа пребывал в рисовальной школе, добавилось еще что-то. Как назвать это чувство, молодой художник не знал, но когда его отточенный карандаш переносил на бумагу тело натурщицы, то Степе казалось, что он словно касается женского тела рукой. Изображение линии на бумаге являлось в голове молодого человека острожным касанием натурщицы пальцем, а когда карандаш заштриховывал затененные участки, то Степе казалось, что гладит это место своей ладонью.

- Послушай, - спросил он своего однокашника. – А откуда берутся эти натурщицы?

Хоть и не были эти женщины полностью обнажены, но что там скроешь за тонкой тканью простыни?

- Ведь если узнает кто из посторонних, - интересовался Степа. – Их же замуж никто не возьмет.

Его однокашник только рассмеялся.

- Их и так никто не возьмет, - сказал он. – Это проститутки.

- Но ты, смотри, - уже серьезным тоном продолжил товарищ Степы. - В школе к ним не приставай. Наши учителя это строго-настрого запрещают.

- Не хватало чтобы вы здесь бордель развели, - однокашник скорчил рожу, очевидно, изображая какого-то преподавателя. – Но если захочешь, я покажу тебе одно такое место…

Степа не захотел. Его матушка, да будет ей земля пухом и вечная память, была весьма назойливой особой. Это выражалось в том, что изо дня в день она твердила Степе прописные истины. Одна из них была об опасности продажной любви, которая несет с собой мучительные болезни. Молодой человек думал, что все эти словоизлияния прошли сквозь него, не оставив следа. Но оказалось совсем наоборот. Все эти страсти, которые расписывала его мать, про последствия знакомства с проститутками, накрепко осели в Степе. Он даже слышать ничего не хотел про походы в те места, где можно было насладиться плотской любовью за деньги.

Шесть месяцев в рисовальной школе пролетели очень быстро. Выпускной работой Степана был портрет мужчины. Молодой художник назвал его «Страдание». Для портрета ему позировал пожилой, сильно заросший волосами, мужик, который явно испытывал похмелье. Но у Степана получилось совсем другое страдание. Седина, как иней лежащая на всклоченных волосах, изображенного на холсте человека. Густые, цвета пепла брови, нависающие над глазами. Глубокие морщины, словно расщелины на изнеможённой почве, а само лицо и не лицо вовсе, а бесплодный кусок земли, увиденный с высоты птичьего полета. А еще глаза. Вроде смотрят на тебя, а на самом деле обращены во внутрь. Словно хотят увидеть там другого человека, потерянного много лет назад. Все это сливалось в реальное, отнюдь не похмельное, страдание.

Учителя, преподававшие в школе и выставлявшие оценки за выпускные работы, дружно поставили работе Степана высший балл.

Теперь предстояло решить, что делать дальше, куда ехать? В Париж или возвращаться в свой родной городок под Нижним? Париж… Степан часто представлял себя сидящим на Монмартре, среди таких же, как он, уличных художников и рисующим прекрасную незнакомку. Но оказалось, что купеческая жилка, приобретенная им за свою недолгую работу в отцовской лавке, никуда не делась. Молодой художник понял, что в Париж ему пока рановато. Ничего он там не заработает. Ведь таких художников, как он, в Париже пруд пруди. А вот в Нижнем - художников было мало, а в его родном городке не было и вовсе.

Подумал-подумал Степан, потом купил большой мольберт, палитру, красок полный чемодан, да и вернулся домой, где его дожидался большой, но пустой отчий дом.

«Ничего, обживемся,» - подумал Степан.

Нанял кухарку. Она же убиралась по дому. Прикинул, сколько у него осталось сбережений после продажи отцовской лавки и расходов на рисовальную школу. Получалось, что год, если не шиковать, он может прожить безбедно. Но Степан не собирался сидеть сложа руки.

Матушкину комнату, самую светлую в доме, он переделал в студию. Вынес из нее всю мебель, а потом поразмышлял и занес обратно. Но не просто так занес, а сотворил подобие декораций. Получилось, как будто это комната в крестьянской избе. Только все вышло слишком ярко, слишком чисто, слишком богато. Не живут так простые крестьяне. Но Степан понимал, что, если рисовать на картинах реальную жизнь, вроде того портрета, что он нарисовал на окончание художественной школы, никто его работ не купит. Никому не нужны страдания. Все хотят радоваться и веселиться. И еще кое-чего.

Не зря у Степана в его доморощенных декорациях главное место занимала кровать. После выпуска из рисовальной школы он вместе с однокашниками пошел в трактир, отметить окончание учебы. Все радовались, ели, выпивали, делились планами на будущее.

- Я буду голых баб рисовать, - признался его однокашник, тот что предлагал ему сходить в одно интересное место. – Небольшие такие картинки. Холста мало уходит. Это раз. Красок совсем чуть-чуть. А денежка приличная. Ваш брат купец и будет их у меня покупать. Для своего умственного удовольствия.

- А чего сразу «купец»? - слегка возмутился Степан.

- Давай без обиды Степа, - ответил ему подвыпивший товарищ. – Нравы у купцов попроще и деньги есть.

Этот разговор Степан запомнил. Умом он понимал правоту своего товарища. Именно обнаженная натура, скорее всего, будет пользоваться спросом. Нет, конечно, когда он станет известным, то пойдут заказы на портреты родных и близких. Но это когда будет?!

Но все-таки совсем голых рисовать Степан страшился. Это, наверное, в Париже или Москве можно. А тут в его маленьком городке и побить могут. Поэтому он и поставил в декорации кровать. А в ней … Молодая женщина просыпается ранним, солнечным утром. Не обнажена. В простой ночной сорочке. Но это ничего. Такая одежда, как ночная сорочка, ничего не скрывает, а только взгляд притягивает. При этом, и минимальные приличия как-бы соблюдены.

«Эх,» - вздохнул Степан. – «Темнота и невежество кругом. Вот Рафаэль еще 400 лет назад рисовал обнаженных женщин. И ничего никто ему не сказал».

Итак, декорации были готовы, что и как рисовать Степа знал, оставалось найти натурщицу.

«Может, кухарка согласится?» - подумал Степан и захохотал. Он начинал новое дело, то к чему стремился всю свою жизнь, и не прочь был пошутить. Полная, немолодая кухарка хорошо готовила, тщательно следила за домом, но в натурщицы, конечно, не годилась. Поэтому Степан решил пойти проторенным путем.

Проституток в его городе не было, но только на словах. А на деле все было, как везде. Заплати, что положено нужным людям и делай свое дело, а желающих до плотской любви было достаточно. Вот и Степан знал, куда надо ему пойти.

Это был большой, по меркам его городка, бревенчатый дом за высоким глухим забором. И пускали туда не всяких. Посмотрят в щелку на входной, тяжелой двери, да и скажут, мол, иди подобру-поздорову мил человек, пока я собак не спустил. Но Степана еще помнили в городе, как купца, и в дом пустили.

Хозяйкой заведения была некая Мария Егоровна, дородная, немолодая тетка. Встретив бы ее в городке, Степан принял бы ее за купчиху, жену купца не ниже первой гильдии. Уж больно уверенный и строгий был у нее взгляд.

Степан объяснил, что ему нужно. Хозяйка кликнула свободных девочек. Молодой художник выбрал одну, ту которая меньше всего походила на жрицу продажной любви.

- Новенькая глянулась, - сказала Егоровна, как про себя стал называть хозяйку заведения Степан.

Новенькая-то новенькая, но загнула хозяйка за нее цену, как за старенькую.

- Я ж с ней ничего делать не буду! – возмутился молодой художник. – Только рисовать.

- Да, хоть чаи распивайте, - невозмутимо ответила Егоровна. – Вы ж поймите Степан Игнатьевич, если бы Дунька не у вас была, она бы деньги зарабатывала? Зарабатывала. Поэтому и такая цена.

- А так, хоть чаи распивайте, - снова повторила, понравившуюся ей фразу, хозяйка.

Пришлось согласиться. Сказал выбранной девушке, которую, как он понял, звали Евдокией, сходить в баню и приходить к нему завтра утром. На том и распрощались. Уплаченных денег было жалко, но Степан успокаивал себя будущими барышами.

Евдокия пришла к нему, как и договаривались рано утром. Степан отвел ее в свою студию.

- Раздевайся, - сказал он.

Степан волновался. Начиналась его новая жизнь, жизнь художника. Он - в своей студии, у него есть натурщица. Сейчас он будет творить. По такому поводу молодой человек даже переоделся. В Москве, кроме художественных принадлежностей, он купил широкую, свободную, синего цвета блузу и берет. Так что все было готово.

Пока Степан витал в мыслях, Евдокия разделась и стояла голая посреди комнаты. У нее была большая грудь, широкие плечи и полноватые ноги, а на лице - хитрая улыбка.

- Одень ночную рубашку, - сказал Степан. Он помнил наставления учителей из рисовальной школы. «Полускрытое – привлекает, выставленное на показ – неинтересно».

Выражение лица его натурщицы сменилось на удивленное, но приказ Степана она выполнила.

- Теперь Евдокия ложись на кровать, - сказал Степан.

- Лучше Дунькой зовите, - сказала натурщица, но потом добавила. - Или Дуней.

Так началась работа. Сколько раз Степан рассматривал картины на похожие темы. Роковая, полуобнаженная женщина лежит в постели. Служанка подносит ей зеркало, а та любуется на себя. Но какая служанка могла быть в декорациях его студии? Не может быть служанок в деревенской избе! Поэтому Степан просто заставлял Дуню менять позы. Вот она прикрытая одеялом. Вот одеяло слегка откинуто. Вот девушка повернулась лицом к стене, а ее ночная рубашка задралась, обнажив привлекательные места. Такая поза Степану нравилась больше всего. Словно ждешь, что вот-вот девушка повернется, и зритель увидит лицо спящей. Да и покупатели на такую картину могут раскошелиться.

Но Дуне наброски не понравились. Степан их делал простым карандашом, а не красками. Кроме того, девушка не увидела своего лица.

- У-у-у…, - простодушно сказала она. – Я думала вы настоящий художник…

Своим «у-у-у» Дуня задела Степана за живое. Он взял чистый лист бумаги и быстро нарисовал на нем недовольную физиономию Дуньки.

- На, смотри, - он протянул ей рисунок.

- Просим прощеньеца, - смутилась девушка.

- На сегодня все, - сказал Степан. – Приходи завтра утром.

На следующий день Степан планировал снова рисовать натурщицу в постели, но наблюдая за девушкой, переменил свое решение. Та невозмутимо разделась, надела ночную рубашку, а потом взяла и распустила косу. Ее рыжие, густые волосы рассыпались по плечам. Дунька заметила внимание художника, приподняла руками свою гриву чуть вверх и хитро посмотрела на Степана. Ее ночная рубашка приподнялась и немного натянулась там, где выступала вперед ее немаленькая грудь. И все это: копна огненно-рыжих волос, обнажившиеся подмышки, хитрый взгляд девушки и манящая грудь – были залиты идущим из окна весенним светом. И все переменилось. Исчезла Дунька, промышлявшая плотской любовью за деньги, а на ее месте стояла какая-то другая девушка: родная и близкая.

«То, что нужно,» - подумал Степан и начал делать наброски.

К обеду черновики были готовы, а у Дуньки уже не поднимались руки, уж больно много раз ей приходилось повторять, понравившееся художнику, движение.

На следующий день Степан уже не заставлял Дуню раздеваться. Она сидела на стуле, а он рисовал, только изредка поглядывая в ее сторону.

Примерно также прошел еще один день, а потом Дунька стала не нужна. Дорисовывал Степан свою картину в одиночестве. Уж слишком дорого ему обходилась эта девушка.

А потом художник заказал рамку для картины у знакомого столяра и в один погожий день просто выставил ее у своего дома, а сам сел рядом.

То один, то другой прохожий останавливались посмотреть картину. Задавали вопросы. Степан отвечал. А на следующей день приключилось настоящее паломничество. Пришли сразу все девушки из заведения Егоровны, да и сама хозяйка была вместе с ними. Целый час они охали и ахали, обсуждая картину. Шум, поднятый женщинами, привлек еще больше внимания к работе Степана. Подошел околоточный. Похмыкал, покрутил свой ус, сказал:

- Эх, хороша! - да и ушел по своим делам.

Приходили и знакомые купцы. Тех больше интересовало, что Степан будет делать с картиной.

- Продам, - ответил художник.

- А сколько просишь? – тут же заинтересовались купцы.

- 200 рублей.

- Сколько?! Да, кто ее у тебя купит?! – возмутился один из купцов. – Я за живую такую 5 рублей плачу.

- Так это же искусство! – возразил Степан.

На такой аргумент у его знакомцев не нашлось возражения.

- В Москву повезешь? – поинтересовался один из них.

- Зачем? Здесь продам, - уперся бывший купец, а ныне художник.

- Ну, ну, - посомневались купцы и разошлись.

А через неделю его картину купил купец первой гильдии Скотников. Был он вдовый и бездетный.

«Наверное, хочет скрасить картиной свой домашний уют,» - подумал Степан.

А потом появились первые заказы, и художнику стало не до размышлений о мотивах покупки его первой картины богатым купцом.

Через месяц в ворота его дома постучали. Степан открыл. Перед ним стояла Дунька, в хорошем платье, а ее голова была повязана цветастым платком так, как его обычно повязывают замужние женщины, плотно вокруг лица, а концы – вокруг шеи.

- Дуня? – удивился Степан, отшагивая в сторону. – Зайдешь?

- Нет, нет, - сказала его бывшая натурщица. – Ушла я от Марии Егоровны. Василий Терентьевич меня к себе взял, в полное пользование.

«Василий Терентьевич?» - Степан не сразу вспомнил, о ком идет речь. – Скотников?

- Они-с, - подтвердила Дуня, а потом, как-то странно посмотрела на Степана. – А вы вот побрезговали.

Потом она повернулась и молча вышла за ворота.

КОНЕЦ

Если вам понравился этот рассказ, то, возможно, что вам понравится и другое мое произведение – роман «На 127-й странице». Он размещен здесь, на этом сайте: https://litclubbs.ru/articles/34079-na-127-i-stran...

Другие работы автора:
+2
12:15
182
20:56
+1
хороший рассказ, спасибо
21:58
+1
Большое спасибо. Вы, как всегда, очень добры ко мне.
Загрузка...
Виктория Бравос №2

Другие публикации

слово за слово
Костян 54 минуты назад 0
Дуло
andron2006 1 час назад 8