Варнавин день. Глава четвёртая
Когда оказываешься в незнакомом городе или поселении и не знаешь куда идти, первое, что приходит на ум – нужно искать либо муниципалитет, или его замещающий домик местного старосты, либо центр общественного присутствия, которым может быть трактир, или таверна, в зависимости от того, как здесь именуют заведение подобного профиля. Скорее – таверна, потому что трактиры обычно располагают на трактах, люди едут мимо, останавливаются на ночь или на пару ночей, если вдруг возникнут неотложные дела. Таверны же не обязательно при трактах или портах, если рядом плескалось море. Прибывшие гости – торговцы, чиновники, кем-то нанятые технические специалисты – живут здесь неделями, а то и месяцами. В местной харчевне ведут переговоры, заключают сделки и рассчитываются за выполненную работу. А случалось – в тавернах даже собрания проводили, например, чтобы выбрать нового старосту или принять важное для всех жителей поселения решение.
Такая таверна была и в Трёхгорах, и называлась она, как бы это ни выглядело странным – «У трёх гор». Стояла на широкой площади, к которой вела широкая дорога. И что самое удивительное, зайдя в неё, я тут же увидел своих знакомых, которых собственно и искал. Это были единственные местные жители, знакомые мне в незнакомом поселении. Хотя, если точнее, были они не коренные местные, а по сути - такие же, как и я, чужаки, пришедшие сюда не так давно по причинам, о которых нужно рассказывать отдельно.
Они сидели втроём, словно день за днём поджидая меня, и вяло потягивали местное пиво. Увидев меня, живо встрепенулись, их лица осветились радостью.
…Захарий Линий, сын барона Зика, представитель прежде славного, но не очень удачливого и вконец обедневшего рода Линиев. К тому же, будучи третьим, младшим, сыном умершего от беспробудного пьянства и лихого мотовства барона, вообще не имел возможности претендовать на и без того скудное наследство. И, единственное, что сохранял за собой - практически бесполезный титул.
…Роман из Фарраха был старшим сыном и прямым наследником богатого торговца пушниной и мясом лесных животных. Но вот ведь - категорически отказался продолжать дело своего отца и, более того, заявив об этом прилюдно, демонстративно покинул родительский дом. Предпочёл более понятную жизнь борцом в бродячем цирке и вышибалой в трактире, пока не встретился со мной.
…Эльза Кренхель, травница, выпускница магической школы, причём, круглая отличница. Но ей, однако, не повезло. Получив блестящее образование и обладая феноменальным потенциалом, она не получила, да и не смогла бы получить, достойное её знаниям и умениям место не только в столице, но и в ближайших к ней городах и селениях. И виною всему, как это ни прискорбно, несчастная любовь.
Мы познакомились четыре года назад, как раз в тот день, когда я после многолетних скитаний, наконец-то, пересёк границу родного королевства, решив, что на старости лет мне всё-таки лучше умереть на родине.
Я не был в родном королевстве долгих сорок лет, сорок бесправно-унизительных лет… И уже фактически мало что помнил из своей прошлой жизни и мало что понимал о жизни на своей родной земле, которую у меня отняли, сделав изгнанником. Фактически заново пришлось знакомиться с тем, как и чем живут здесь люди, как выглядят и как устроены сёла и города. Да я и раньше мало что об этом знал. Ведь когда казнили моего отца, а меня со всей моей семьёй самым грубым образом вышвырнули за пределы королевства под страхом казни или вечной каторги, если надумаем вернуться, мне ещё не исполнилось и пятнадцати.
Я тогда ещё мало что видел за пределами нашего замка, мало где бывал и мало знал, как и чем промышляют аристократы и простые люди. И почти этим не интересовался. Сейчас же вернулся почти стариком, умудрённым опытом кочевой жизни и борьбы за выживание. И рад бы встретиться с былыми друзьями, да нельзя…
Насильно покинув родину и оказавшись на чужбине, я не любил вспоминать своё беззаботное детство и аристократическое отрочество, омрачённое чёрной несправедливостью. Наоборот, всячески пытался вытравить из памяти эти воспоминания, ненужные и даже вредные на новом этапе жизненного пути. Отбросив думы о былой знатности рода и о былом богатстве, было проще принять поистине нищенскую действительность. Ту действительность, в которой оказался изгоем, где некому тебя пожалеть и утешить, некому хотя бы «вдохнуть» в тебя глоток надежды. Всем было наплевать на твои горести и переживания, как и на то – сумеешь ли ты выжить, или загнёшься в первый же месяц новой реальности.
Почти сразу после того, как мы обосновались на новом месте я вынужденно начал искать хоть какую-то работу. В Пахре, небольшом городке соседнего королевства, неподалеку от границы, где мы поселились, какую-то работу, если и можно было получить, то либо физически тяжёлую, вроде перетаскивания объёмных мешков с крупами и прочими продуктами, либо грязно-неприятную, вроде чистки общественных туалетов. Причём, первое вряд ли было доступно - слишком тяжело для пока ещё неокрепшего юнца, а второе, помимо морального уничижения, тоже показалось занятием весьма нелёгким. Вёдра с жутко вонючей жижей мало того, что нелегко их было перетаскивать и грузить на телеги, так ещё нужно постараться не расплескать. Иначе – чревато. Чуть расплескаешь - получишь таких подзатыльников от распорядителя работ, что потом до вечера голова болеть будет. А ещё штраф наложат, точнее недоплатят. И без того денег немного обещано, так ещё и вычтут: «А не зевай! Не крути головой! Аккуратней бегай!». И ведь ничего с тем не поделаешь – нужно смириться… Был бы какой-то полезный навык – плотника или кузнеца – по другому бы к тебе относились. Но где бы я этому научился? И рад бы, да не брал никто в ученики.
Однажды повезло - устроился «мальчиком на побегушках». Не каждому выпадает. Иные до конца молодости туалеты чистят, а после, как почувствуют силу, начинают перетаскивать мешки… А быть «мальчиком» выпадает одному из десяти. Правда и это – нелёгкая стезя… Чтобы получать ежедневно кусок хлеба и кружку молока на завтрак, я разносил письма и небольшие посылки, из кондитерской доставлял по адресам упакованные в коробочки вкусные пирожные или ароматные булочки, обёрнутые особой тканью, которая сохраняла тепло и аромат в течение получаса. И за эти полчаса надо успеть передать лакомство заказчику в целости и сохранности. И, не дай бог, позаришься на заказ, хотя в животе урчит от голода. Если выдано для доставки десять булочек, то десять должен и принести.
Нередко дрался с пацанами-одногодками, которые тоже мечтали получить такое место, но не срослось. И обидевшись, теперь они пытались обиду свою выместить на более удачливом конкуренте. Причём, подкарауливали, бывало, как раз в тот момент, когда торопишься заказ доставить. И, главным образом, не о том заботишься, чтобы от побоев лицо сберечь, а чтобы заказ сохранить в неприкосновенности. Лицо побьют – подорожник приложишь, а если пирожные всмятку - тебя с работы выгонят, это в сто раз хуже. Вот тогда-то драться и научился. Да так, чтобы с одного раза с ног валить, чтобы с опаской на тебя смотрели.
Сказать, что мы голодали всем нашим семейством – значит, почти ничего не сказать. Только о еде и думали. И я , по сути стал кормильцем, потому что, помимо кормежки, позволялось что-то из просрочки забирать, и это что-то приносил родным - быстро постаревшей маме, младшему брату и ещё более младшей сестрёнке.
Когда мне исполнилось восемнадцать, предварительно получив благословение мамы, я стал воином. Завербовался на пятилетнюю службу во вспомогательный полк, куда набирали самых бедных и самых отверженных. Ведь я, несмотря на своё происхождение, числился в категории именно таких.
Нам поручали самую тяжёлую и грязную работу по обслуживанию кавалерийских полков - заготавливали сено, чистили стойла, убирали солдатские казармы и домики для офицеров, в том числе, уборные. А, кроме того, во время боевых действий при необходимости должны были выстраиваться с простенькими копьями на так называемой «второй линии». Это когда срочно требовалось прикрыть отход или перестроение дворянской конницы.
И во время одного из таких «прикрытий», вместе с несколькими своими товарищами, я попал в плен. И стал рабом, сначала на плантациях, потом гладиатором для развлечения публики, но уже вскоре – весьма успешным бойцом на арене. Причём, настолько успешным, что быстро заработал большие деньги, которых с лихвой хватило на выкуп из рабства. И вновь записался воином. А почему бы и нет, ведь больше-то я ничего не умел. К тому же возвращаться мне было некуда – мама умерла, а брата и сестру определили в специнтернат «для сирот дворянского происхождения». Вот ведь как бывает, когда они стали сиротами, когда от них отказались все родственники, местные власти вдруг обратили внимание на происхождение малолетних изгоев. Теперь у них появился шанс устроить свою жизнь. А мне - спокойно заняться своей жизнью. Даже жениться. Впрочем, этого так и не произошло. То ли не встретил подходящую женщину, то ли не судьба мне быть женатым.
И всё, что оставалось - посвятил себя службе то в армии одной страны, то в армии другой. Там, где лучше платили. Сначала как простой воин, а вскоре и как офицер, возведённый в звание «за особые заслуги». Ведь сражался всегда честно, не прятался за чужими спинами, а в атаку шёл «с открытым лицом» во славу чужой страны. Защищал её от внешних врагов и нападал на соседние мирные страны от её имени, а когда местные вдруг начинали бунтовать, по указу правителей участвовал в подавлении стихийных восстаний. И это была обычная рутинная работа, работа наёмника...
В конце концов, однако, случилось так, что мне всё это надоело, и я стал... монахом. Причём, намеренно выбрал самый дальний, самый труднодоступный монастырь, стоящий на высокой скальной горе, на которую и забраться-то было чрезвычайно сложно, а спуститься ещё сложнее.
Я и ещё восемь братьев, превозмогая лишения и холод, истово молились Всевышнему, чудеса смирения вершили и зачастую голодали. Потому что на скале ничего не росло, а помереть с голоду нам не давали местные добросердечные крестьяне, живущие в ближних деревнях. Истинно веруя и по доброте душевной они то и дело приносили корзины со снедью, привязывая их к висящим верёвкам, которые монахи предварительно спускали через выступающие лебёдки. На следующий день пустые корзины спускали обратно, и в них братья с благодарностью вкладывали освящённые просвирки и особые каменные таблички с вырезанными на них молитвами.
Так и жили, беспрестанно молясь, терпя лишения и принимая подношения. И за проведённый в монастыре год, я даже начал привыкать к этой жизни.
Если бы… Если бы каждый раз, когда немного рассеивались облака, со скалистой вершины не смотрел на мою родную и такую близкую Таргерию, на её поля и леса, на окрестные деревни и сёла…
