Актриса Григорьева

Актриса Григорьева находилась на седьмом небе счастья. Седьмым небом счастья она называла гостиничный пентхауз на высоченной башне, откуда Москва, как на ладони.

- Боже, какой стыд, столько раз была в столице, а не знаю, как называются все эти дворцы и башенки, - подумала Григорьева, любуясь городом с высоты застекленного зимнего сада, - я Париж знаю лучше. Но я наверстаю, честное слово. Через месяц запустим исторический сериал, я погружусь в сценарный материал и капитально поднаторею в этой столичной архитектуре. Актриса должна превосходно знать фактуру, просто обязана. И не понаслышке, а наощупь.

Григорьева вернулась в спальню гостиничного люкса, пронизанную жарким золотом полуденного солнца. Она разбежалась и с радостным визгом упала на жаккардовое покрывало огромной кровати. Откинула край и погладила рукой атлас простыни. Перевернулась на спину.

На кремовом потолке змеилась лиановая лепнина, утяжеленная наборными матовыми цветами.

- Цветы – это скорее всего светильники, - догадалась Григорьева. Такие же крупные матированные светильники украшали подвесы бра и веточку настольной лампы.

- Как тут будет уютно вечером, когда я зажгу эти тропики, - мечтательно подумала Григорьева, и спохватилась, у нее же буквально сейчас важная встреча, нужно бежать.

Режиссер исторического сериала Лешка Казанцев, с которым она когда-то училась на одном театральном курсе, уже ждал её в гостиничном баре.

- Григорьева, - сказал Казанцев, едва они уселись за круглый столик, - мы спали с тобой, это факт, но это факт из студенческой молодости. Никто из нас и никому ничего не должен. И детей у нас с тобой нет. Ни общих, ни раздельных.

- То есть ты утвердил меня на роль непредвзято? – усмехнулась Григорьева, точно зная, что с возрастом она стала только краше. Париж, Лондон и Нью-Йорк прикоснулись к ее коже беличьими кисточками успеха, расширили и засинили ее глаза вспышками объективов, наделили хищной походкой принцессы подиума.

- Пригласил я тебя, Григорьева, - легонько поперхнулся крепкой пьемонтской граппой Лешка Казанцев, - потому что сделать это мне позволил космический бюджет нашего фильма, которому придают большое значение. Ты мировая звезда, ты стоишь бешенных денег, эти деньги у меня есть, поэтому успех фильма почти в кармане. Еще раз, Григорьева, я плачу тебе звездный гонорар, а ты его отрабатываешь, ясно? И подчеркиваю, прошлое – это прошлое и ничего личного.

- Ты нарочно избегаешь моего имени? – спросила Григорьева. – Или просто забыл?

- Послушай, мы с тобой дети Станиславского, - устало сказал Казанцев, - причем тут твое имя? Нет никаких личных имен. Для меня и для всей съемочной группы ты не актриса Григорьева, а любящая мать нашей главной героини. Твоя роль трагичная, ты в этой роли жутко страдаешь, потому что теряешь свою дочь, и твои слезы, на крупном плане, должны быть убедительнее всех остальных слез, когда-либо сыгранных в мире.

- К чему все это? – спросила Григорьева.

- Что к чему? – Казанцев вертел в пальцах сигару, к отменному итальянскому самогону положена сигара. 

- Ну, то, что я там, ля-ля-ля, главная, страдающая, трагичная,– сказала Григорьева, - расскажи мне лучше про девочку.

- Какую девочку? – Казанцев помедлил, махнул рюмку граппы и слегка поморщился. То ли от граппы, то ли от вопроса.

- Мою сюжетную дочку, - сказала Григорьева, - ты ведь с ней уже спишь, правда? И она наверняка бесподобна, и она в твоем вкусе? И при этом девочка совсем не талантлива, да? И ты специально взял меня, чтобы прикрыть ее клубную самодеятельность, фальшивые глаза, провалы интонаций? Но зато у нее огромная грудь и поэтому ты обещал ей роль в грандиозном и очень дорогом сериале?

Казанцев молчал.

- И голову даю на отсечение, что эта девочка из провинциального театра, – сказала Григорьева, - колись, Леха, колись! Иначе передумаю сниматься. Откуда она появилась?

- Из Ярославля, - нехотя сказал Казанцев, - очень перспективная девочка. Ей, Григорьева, в современном кино сниматься нужно, а не купеческих барышень во втором составе играть.

Казанцев выпил две рюмки подряд, помолчал, подумал и вдруг заорал.

- А чем ты, мадам, вообще недовольна? Тем, что я, видите ли, пригласил тебя не по причине старой пламенной любви? Между прочим, я жесткий профессионал и кроме работы для меня ничего не существует. Ни любовь, ни совесть, ни память, ни сострадание, ни мораль, если она не противоречит закону, ясно? А наши горячие простыни остались в общежитской молодости, мы с тобой, Григорьева, давно не дети, мы живем в реальном и жестоком мире, без соплей и слез. И еще запомни, что я твой работодатель, а не Лёха Казанцев, понятно?

- Понятно, – сказала Григорьева, которую очень укололо обидное «мадам». Она слушала длинную Лехину речь, и вся его речь казалась ей нарочитой и деланной. Единственное, что не звучало фальшиво – это слово мадам. Да, она уже мадам, а девочка из Ярославля – еще девочка. Утешало только то, что девочке достался не красавец и весельчак Лёха Казанцев, который в студенчестве любил Григорьеву, а уже стареющий дядька с мешками под глазами, нервный и потрепанный.

- Ну, раз тебе понятно, перейдем к главному, - сказал Казанцев, - вам нужно познакомиться в свободной обстановке, заранее. Допустим, прямо сегодня в ресторане, это внизу, не выходя из гостиницы.

Григорьева молчала. Казанцев подождал, потом продолжил.

- Горе от утраты любимой дочери – это ключевая сцена фильма, это главная идея сюжета, это вообще все, ради чего мы будем это снимать. То, что ты умеешь показать страдание, умеешь убедительно плакать, я не сомневаюсь. Но тут, просто взять и вспомнить про умершую собаку будет недостаточно, это не те слезы. Это должно быть космическим горем. Каждый человек, это отдельный мир. И наступает день, когда в этом мире гаснет солнце, понимаешь?

- Понимаю, - сказала Григорьева, - закажи столик, мы посидим, познакомимся. И я стану ей матерью.

- У тебя все как-то слишком просто, - сказал Казанцев. – Может, ты не зажглась?

- Зажглась, - сказала Григорьева, и посмотрела на часы, - извините,  работодатель  Казанцев, но мадам хочет отдохнуть перед встречей, у мадам возраст. Мадам поднимется к себе.

- Не понимаю на что ты злишься, - сказал Казанцев, - я наберу тебя через пару часиков, вдруг ты заснешь.

- Уж будь добр, - Григорьева рассеянно поправила шляпку, - Лёха!

Вечером, Григорьева спустилась в ресторан. Девушка из Ярославля сидела за столом.

- Шура, - сказала девушка и протянула Григорьевой холодную кисть с синеватыми длинными пальцами.

- Мать, - ответила Григорьева, устраиваясь в кресле за столом, - давайте по-семейному, Шура. Вы действительно, Шура? Или по сценарию?

- И по сценарию тоже, - кивнула Шура, - а можно я буду называть вас не матерью, а мамой?

- А в сценарии - мама? – Григорьевой стало неловко. Сценарий она помнила по диагонали.

- В сценарии мама, - сказала Шура и отодвинула в сторону меню. Она была простой и обычной. Ни волжского говора, ни церемонного стеснения, ни косметики и побрякушек.

- Может, вначале сделаем заказ? – сказала Григорьева, - пока его приготовят, половина жизни уйдет. И я из мамы превращусь в бабушку.

- Не превратитесь, потому что по сюжету я умру, - сказала Шура, - у меня всего-то три съемочных дня. И вернусь в Ярославль.

- Всего три дня? – удивилась Григорьева, - а чьей же матерью я буду все оставшиеся серии?

- После моей гибели вы будете страдать, - сказала Шура, - даже решитесь на самоубийство.

- Господи, - невольно шепнула Григорьева, - какой ужас.

- А потом попытаетесь усыновить девочку, похожую на меня, - Шура замолчала.

- Такую же милую шатенку с серыми глазами? – попыталась пошутить Григорьева.

- Нет, глаза - это не главное, - сказала Шура, - главное, чтобы у девочки левая ножка была короче правой. Как у меня, её любимой дочери. И после моей смерти, это станет главной маминой навязчивой идеей. Усыновить как можно больше детей - инвалидов. Казанцев хочет пробить большое жюри кинофестиваля человечностью.

- Пробивать он умеет, - сказала Григорьева.

- Что будете заказывать? – подошел официант.

- Я ничего, - сказала Шура, - я пью только воду с лимоном.

- Почему? – спросила Григорьева.

- По сценарию, - отозвалась Шура. – Хочу чаще входить в свой образ.

- А что мне, твоей маме, полагается по сценарию? – спросила Григорьева.

- Ой, там много полагается, и красная икра и вино, и буженина, - сказала Шура, - потому что вы, мама, богатая деловая женщина. Мы дети Станиславского, все должно играть на образ.

- Это вам Казанцев сказал? – спросила Григорьева

- Казанцев, - кивнула Шура, - он меня многому научил.

- Ну, что же, значит, придется заказывать вино, икру и буженину, - сказала Григорьева. – А как вы познакомились с Казанцевым?

- Он был у нас в Ярославле на творческом вечере, в прошлом году, - сказала Шура, - зашел к нам в драматический. Там мы и познакомились. Я ему понравилась, только он потом долго со мной бился, чтобы я поняла рисунок роли, атмосферу образа, творческую задачу.

- А мне он говорил, что вы талантливая, - сказала Григорьева.

- Ой, что вы, ну и намучалась я с этой ногой, левая короче правой, - сказала Шура и засмеялась, -  сценография сложная, я столько раз падала, все ноги в синяках. Но привыкла, теперь хромаю как велел Казанцев.

- Смотри, привыкнешь к хромоте, - улыбнулась Григорьева, - кино кончится, а ты все хромаешь и хромаешь и как замуж тогда выйти?

- Хромаю и хромаю, - сказала Шура и отпила большой глоток воды, - чего только мне ни делали. И гимнастикой, и аппаратами ногу вытягивали. Ужасно больно и долго. Но все равно не вытянули, у меня кости хрупкие, больше не тянутся.

- В смысле не тянутся? – не поняла Григорьева. – А зачем их тянуть?

- Ну, у всех кости разные, - сказала Шура, - но это я про себя.

- А что ты имеешь ввиду?

- Я давно слова калека не стесняюсь, - сказала Шура, - привыкла. И не только школу с отличием окончила, а потом и театральное училище. И меня сразу приняли в драматический. Им была нужна актриса, которая умеет имитировать диалекты. В диалектах главное не интонации, а звуковой строй, проще говоря, звуки. А родные звуки доступны только детям и только до трех лет. А если пропустить этот возраст, появится акцент, то есть неправильные звуки. А у меня все сохранилось, и я слышу звуки как трехлетний ребенок. Я вам еще не надоела?

- Ну, что ты, нет конечно, - Григорьева не отрываясь смотрела на порозовевшее Шурино лицо.

- Ну, вот, например, я играла царицу Тамару, а в грузинском языке есть буква «к» и у неё три варианта звучания в зависимости от положения языка. Попробуйте за мной повторить «Лягушки квакают в болоте» по-грузински, это звучит как "Бакхкакхи цкалши кхкикхкинебс...

- Погоди, Шура, погоди,  я совсем запуталась, - сказала Григорьева, - я так и не поняла, к чему  ты сказала про калеку? Кто калека?

- Я, конечно! У меня левая нога короче правой, - Шура доверчиво смотрела в глаза Григорьевой, - в точности, как у моей героини.

- И именно поэтому тебя выбрал Казанцев? – спросила Григорьева через короткую паузу.

- Ну, там все сложилась как-то,– легонько пожала плечами Шура, -  я училась на актрису, работала в театре, у меня был успех и положительная пресса, и еще гастроли. Ну и то что я калека, это конечно был большой плюс.

- Большой плюс? – страдающе повторила Григорьева.

- Конечно, со мной можно снимать крупные планы и даже босиком, - сказала Шура, - а вы питерская?

- Да, - сказала Григорьева, - питерская. А почему ты спрашиваешь?

- Вы говорите полумягкое "ц" в "-ция" и фрикативное "г" в "-бог-" и "-благо-", - сказала Шура, - москвичи так не говорят. Да и современные питерцы теперь тоже не всегда.

- Тебе не хочется говорить про ноги? - спросила Григорьева.

- Ты моя мама, - сказала Шура, - ты все понимаешь.

- Знаешь, Шура, я все решила, - сказала Григорьева, - после съемок ты поживешь у меня, у меня домик в Репино, там сосны, море, пароходы на горизонте.

- У вас? – спросила Шура, - а для чего?

- Я буду лечить твою ногу, - сказала Григорьева, - у меня куча знакомых докторов, они сделают все, что надо. А заодно я и сердце свое подлечу. Болит, а мне все некогда и некогда. Поможем друг другу, доченька?

- Мама, я не хотела тебя расстраивать, - сказала Шура и достала из-под стола костыли, - Казанцев сказал нам просто познакомиться, чтобы лучше почувствовать друг друга.

- А мы почувствовали друг друга? – спросила Григорьева.

- Ты мне стала родной, - коротко сказала Шура и попыталась встать.

- И ты мне, - неслышно прошептала Григорьева.

- Мне пора, - помогая себе костылями, Шура неуверенно пошла к дверям, - до свидания.

- Шура, погоди, куда ты? – торопливо поднялась Григорьева, - подожди, я тебе помогу.

Шура не оглядывалась.

Григорьева наспех вывернула на стол сумку, в поисках кредитной карточки. Все покатилось и посыпалось в разные стороны. Вот же она, чертова карточка! Пока Григорьева собирала содержимое сумки, пока прокатывала карточку, пока искала мелочь на чаевые, Шура ушла.

Григорьева бросилась на улицу и первое, что увидела – лежавшую на мостовой Шуру. Рядом валялись поломанные костыли. Глаза Шуры были закрыты. В стороне стояла машина с помятым бампером. Вокруг машины бегал перепуганный шофер и умолял прохожих быть свидетелями.

- Она сама, понимаете, сама, - бормотал шофер, размахивая руками, - ей красный. Все стоят. И она стоит. А потом костыль роняет и падает. А тут я. Ну, откуда я мог знать, откуда? Она стоит, как все. И вдруг падает.

- Доченька, родная, - ноги Григорьевой ослабли, и она опустилась рядом с Шурой.

Приникла головой к ее груди. И застыла, не в силах ни кричать, ни звать на помощь. Только слезы. Огромные отчаянные слезы.

Стояла тишина.

- Ты прости меня Григорьева, - откуда-то с неба сказал Казанцев.

- За что простить, Казанцев? – спросила Григорьева, - ты взял меня в свой проект, носишься со мной, поселил во дворце, платишь огромные деньги. Я тебе очень благодарна.

- Ты прости меня, прости, - все также молил с неба Казанцев, - ты только живи, только живи. Но так было надо.

- Что было надо? – не поняла Григорьева.

- Я снял твои бесценные слезы, те самые, о которых мечтал. Это было феноменально, это гран-при кинофестиваля, Григорьева, это победа!

- Шура, – позвала Григорьева, - Шура.

- Я здесь, - так же с неба донесся голос Шуры.

- Ты жива? – страшась услышать ответ, спросила Григорьева

- Конечно, жива,  - сказала Шура, - и даже здорова, а больные ноги мне придумал Казанцев, чтобы мы не просто играли в жизнь, а прожили ее, как свою. Он гений! Вы не сердитесь?

- Я не сержусь, - сказала Григорьева и закрыла глаза, - я рада!

Небо и земля перевернулось. И небо стала твердью, где остались Казанцев, Шура, статист в роли шофера, массовка с улицы, жюри и кинофестивали.

А вот земля возвысилась до небесного купола, где парила душа актрисы Григорьевой. Легкая и доверчивая, как и её легкий и доверчивый талант.