Оживи персонажа — №22 Звук истины

Века идут, а люди всё те же. Какие же смешные, право: толпятся в очереди, чтобы взглянуть на маски и дотронуться до гипсового носа непременно левой рукой. Не моего, и слава богам. Ушлые экскурсоводы придумали, что это к счастью. И люди хватают свои блестящие прямоугольники, тычат ими себе в лицо, не глядя ни на памятники, ни на небо. А мнящие себя умниками внимают байкам про курии, форумы и справедливые суды. Шли бы лучше в термы или в таверну, чем стоять, уставившись на маски, у стены, которую возвели куда позже, чем они думают. Маски они, видите ли, «узнают»: то Юлия Цезаря с Брутом, то Тиберия Гракха с матерью.

… В те времена нашим наместником был Флавий Гортензий, победитель готов, а меня звали Веринус Цекулус. Всемогущие боги не дали мне видящих глаз, но дали гораздо больше: я слышал истину. Ложь для меня хрустела, как сухая ветка под сандалией, а правда звенела чисто, и ни золото, ни слёзы этого не меняли. А после того как я расслышал ложь мошенника Клавдия, который гладким, как речная галька, голосом уверял весь город, будто император собирается строить новый храм и поручил ему собирать пожертвования, городской совет окончательно поверил в меня.

В тот год боги прогневались на нашу землю. Летом град побил яровые, а зимой морозы погубили озимые. Тучные сановники перешли на похлёбки из прошлогоднего ячменя, а беднота затянула пояса. В месяце фебруарии кончился и ячмень. Тогда-то в нашем городе и объявился Проб с голосом как у вороны – он раздавал хлеб в обмен на долговые расписки за землю. Кто станет думать про будущее, когда твои дети плачут от голода? Так он скупил половину наделов горожан.

Минула голодная весна, а летом созрели смоквы, фасоль, капуста. Граждане города немного отъелись и стали забрасывать суд исками – мол, все сделки с землёй недействительны, их нуждой воспользовались! Флавий Гортензий назначал заседания советов одно за другим – в то время у него ещё тлели остатки совести.

В конце концов это дело поручили мне. Проб, прознав это, перепугался и в пару недель распродал все спорные наделы. Землю он сбыл дешевле, чем мог бы, но всё равно наварил столько, что хватило бы уплыть на золотом корабле хоть в Гиперборею. Кто побогаче, подсуетился и выкупил своё, да ещё и хватил чужого, а кой-кто прошляпил по бедности ли, по нерадивости ли, и их наделы ушли другим людям.

Флавий явился ко мне, и голос его был вкрадчив. Он снова и снова говорил, что сделки законны, и если я это признаю, то все останутся довольны.

Я думал несколько дней, не знал, что делать. Каркающий голос Проба звенел чисто, как ни противно было это слышать: хлеб он и правда раздавал голодным.

Пищали как мыши, лязгали как копья, скрежетали как телеги голоса сотен небедных горожан, и под всеми этими звуками стоял ровный звон правды. Они купили свои земли обратно, попутно прихватив и чужие, но заплатили честно.

Упрекали и молили голоса бедолаг, что в голодный час отдали землю за бесценок. Теперь они могли и хотели обратно выкупить её за ту же цену. И в их возгласах ложь не хрустела!

Жалобы, угрозы, просьбы стучали в моей голове. Но эта вкрадчивость Флавия! Такая правильная и такая омерзительная: «Что взять с бедноты, вечно всем недовольны». И я вдруг понял: так нельзя. Закон суров. Но почему-то некоторые умеют законом пользоваться лучше. Утром я огласил своё решение.

Всем новым землевладельцам предписывалось продать свои лишние наделы за те же деньги, что заплатили. Что тут началось!

Город забурлил, как река во время паводка. Флавий был в ярости – ведь я встал на сторону бедноты. Теперь зажиточным гражданам надлежало расстаться с удачными покупками. Полгорода меня благословляло, полгорода возненавидело.

Теперь-то я понимаю – наш наместник покрывал Проба, и сейчас ему не хотелось отказываться от добычи.

Флавий начал баламутить народ, а виноватым решил сделать меня. Он стоял на ростре и обращался к людям: «У вас на глазах отбирают ваше достояние. Вы, сражавшиеся со мной против готов, доверились слепцу? Вы, не боящиеся копий, готовы отдать нищим принадлежащее вам по праву?» Полгорода рукоплескало, полгорода скрежетало зубами. На стороне Флавия была власть. 

Однажды ночью, после особенно пламенной речи наместника, несколько недовольных из зажиточных подошли с горящими факелами к моему дому. В ту ночь я крепко спал: ни криков, ни шума горящих стен я уже не услышал.

Прошла ещё пара лет, и Флавий достроил свой шикарный плавучий дом из чистого золота на озере. Проба нашли мёртвым – он неудачно упал. Частенько вечером плеск вёсел возвещал, что к дому Флавия плывут в лодках под конвоем юные девушки и парни – якобы добровольцы на службу за долги родителей. Горожане закрывали ставни, прекрасно зная, что это за служба. Люди кляли судьбу, вспоминали меня – но было поздно. Так прошёл ещё год, а потом Флавий издал указ – отобрать у бывших воинов излишки земли и передать в собственность города, то есть наместника.

Тогда-то из лодки, подплывающей к плавучему дому, вышли не робкие дети, а воины, и Флавий Гортензий с перерезанным горлом оказался на дне.

… Шли века. Осколки моей эпохи заносило землёй. Скрип колёс по булыжнику сменился гудками поездов, потом визгом шин по асфальту, и наконец далёким рёвом самолётов. Градоначальники заволновались: чем наш город хуже Рима? Пусть и у нас туристы оставят свои деньги! Позвали учёных, те раскопали историю как могли. Восстановили этот дом, придумав на ходу, что тут была базилика, где вершился суд. Какая там базилика, смешные люди! Тут в мои времена проходила клоака, но кому ж рассказать, не поверят.

Стали искать захоронение Флавия: мол, при нём торговля возросла, ремёсла, да ещё и придворный поэтишко накропал стишки про славную битву с готами, и вообще город чуть ли не с Римом стал тягаться! Вот и вылепили эту маску на радость туристам, мол, антропологи восстановили. Ага, как же: для этого всем антропологам пришлось бы нырнуть на дно озеро и загрузнуть в ил.

Мою маску, поменьше, приспособили недавно: один историк таки нарыл моё имя у Аммиана Марцеллина. Градоначальники спохватились, что забыли выдающегося деятеля эпохи, и тут же повесили меня рядом с Флавием, победителем готов, подписав: «Справедливый судья Веринус».

Правда скучна, вот гиды и сочиняют леденящие душу истории о детях, вмурованных в стену, а некоторые любят бредить про несчастных любовников, что соединились лишь в смерти. А турист рад верить всему и с энтузиазмом трёт нос на маске Флавия, непременно левой рукой. 

А если бы вдруг путешественники зашли в подвал торгового центра, того, что стоит сейчас на месте некрополя, и спустились в самый низ, где зона туалетов, зонтиков и сумок, они нашли бы аварийный выход. За ним, во внутреннем дворе, они бы увидели старые надгробные плиты, сваленные в кучу. Возможно, среди них была бы и моя: «Граждане города Веринусу Цекулусу с благодарностью и покаянием».