По-человечески

Стоя по колено в яме, Вован сжимает обеими руками деревянный черенок. Небольшой наклон тела, лёгкий замах рук – и лопата втыкается в землю. Втыкается только самым кончиком острия. Подошва сапога давит на заступ, но и от этого ржавое полотно погружается в грунт едва ли на половину. Руки тянут вверх лопату. Поддетой земли на ней всего несколько комков, почти щепотка. Взмах и эти бурые комья летят через голову Вована. Задевают лампочку Ильича, свисающую на проводе с потолка, от чего та начинает мотаться из стороны в сторону, освещая попеременно то одну, то другую кирпичную стену подвала.

Снова остриё втыкается в дно ямы. Снова слабый упор в заступ. Снова щепотка земли летит в сторону.

Вован, определённо, не торопится. Тянет время. Оно и понятно. Никто не стал бы спешить на его месте. Ведь этот бедолага роет себе могилу. Причём, в самом что ни на есть прямом смысле.

Горе-землекоп делает паузу и с хрустом разгибает спину. Рукавом тельняшки утирает пот с раскрасневшегося лица. Его бритая голова тоже блестит от пота и подмышками расползлись влажные пятна.

Сейчас-то Вован молчит, плотно сжав побелевшие губы. Зато в том провонявшем носками плацкарте он базарил очень много.

– Я тебе базарю, братуха. – говорил Вован под перестук колёс нашего дембельского поезда. – У таких, как мы, других вариантов нету.

Колёса стучат то равномерно, то с перебоями, когда попадают на стыки рельс. Колёса словно выстукивают морзянку:

Тире, точка, точка – Д.

Тире, тире, тире – О.

Тире, тире – М.

Стучат:

– – – О

· – – – Й

Колёса стучат:

Д-О-М-О-Й

Колёса стучат, Вован галдит, а за окном вагона светит весеннее солнце. Оно освещает проносящийся мимо лесок и тропинку в нём. Солнечные лучи греют в поле каждый колосок. Играют бликами в речке и озаряют небо голубое.

Колёса стучат:

Р-О-Д-Н-О-Е

Отражение Вована в оконном стекле мешает чай в гранёном стакане.

Вован говорит:

– Родина.– стучит он ложкой по стеклянным стенкам. – Сироты вроде нас, братан, ей нахрен не сдались.

Не повернув головы от окна, говорю:

– Володь, ты к нам, детдомовским-то, не примазывайся.

Ложка в стакане замирает.

– Сам ты Володь. – говорит Вован. – А мой дед – на-буй-надет.

Если ты вырос сиротой, а кто-то вот так запросто поносит свою родню, у тебя появляется ощущение, что тебя макнули мордой в детдомовскую парашу. Оторвавшись от окна, смотрю на Вована. И смотрю, похоже, очень борзо. Потому что он поднимает обе ладони и говорит:

– Спокуха, братуха. Не быкуй. – хреновый внук, подняв плечи, разводит руки в стороны. – Ну, не были мы с ним близки, чё?

Вован говорит, что семья - это балласт. Я говорю, что это гнилой базар.

Это неправильно, не по-человечески. Но по утверждению Вована, родных и близких первым делом сажают на ножи, в случае чего. Он говорит: «Нас хрен достанешь через семью. В этом наша сила, брат».

Взяв подстаканник за ручку, Вован подносит его к губам. Отвернувшись к окну, продолжаю слушать стук колёс и трёп своего сослуживца:

– Родина.– говорит он, дуя на чай. – Пока мы отдавали ей долг, её самой как-то не стало, сечёшь? Перестройка-шмерестройка, путч-шмутч. Сейчас совсем другие люди хозяева жизни.

Сделав с хлюпом глоток и цокнув языком, Вован говорит:

– А-а-а, – с придыханием. – Зашибись чаёчек, с сахарочком. Не то что эти анализы у нас на камбузе. А, братан?

Вован уверяет, что нам светит только работягами спиться на каком-нибудь задрипанном заводе. Или сверхсрочниками подохнуть на новой войне, в которую наша сердобольная родина обязательно ввяжется в ближайшее время.

На солнце за окном набежала туча. Заморосил по стеклу дождь. Леса и поля сменились степью, в которой мелькают редкие покосившиеся сараи. Потом на степь наползли серые кирпичные гаражные общества. Следом потянулись массивы промзон, коптящие небо частоколами труб разной высоты. А колёса продолжают стучать:

· – А

– – · Г

– · · Д

· Е

Колёса стучат:

А-Г-Д-Е-Д-О-М

Стучат:

Г-Д-Е-Р-О-Д-И-Н-А-Т-О

Размытое отражение Вована ставит стакан на стол. Он говорит:

– Да всё у нас попрёт, братуха. Жопой чую.

Это его выражение… Я непроизвольно закрываю глаза.

«Это спиртяжка в канистре, братан. Можно слить малёха, кок и не заметит. Жопой чую» – мы встреваем на семь нарядов вне очереди.

«Это чистые крали, братан. Даже целки. Жопой чую» – мы пол-лета выводим скипидаром лобковых вшей.

«Этих цыг в «козла» на раз можно обуть, братан. Жопой чую» – цыгане раздевают нас в карты до тельняшек.

Короче, нюх у Вовкиной жопы не очень.

Естественно, мы прессуем этих будулаев, чтобы отжать своё барахло назад. Но они, напялив на свои чернявые головы наши бескозырки, резво линяют от нас по перрону Черноволжского вокзала.

– Ненавижу, блин, цыган! – говорит Вован, пока мы мокнем под мелким дождём и месим грязь просёлочной дороги, оставив пригородный вокзал за спиной.

Справа от дороги, на сколько хватает глаз, тянутся пахотные поля, заросшие сорной травой. Слева, почти сразу за куцым берёзовым подлеском, начинается густющий лес. Некоторые сосны в нём насколько высокие, что едва не задевают своими верхушками дождевые тучи. Никогда не видел таких здоровых деревьев.

Чавкая подошвами сапог между колеями, Вован говорит:

– Видал, какой лес? Там зайцы с тебя размером водятся, отвечаю. – подмигивает он.

– Кстати, о размерах. – Вован снимает с плеча и протягивает мне спортивную сумку, которую он успел подрезать у кого-то на вокзале. – Давай неси, бугай. Я что-то заманался.

– Там, – говорит этот халявщик, махнув рукой в сторону дремучей живой изгороди. – АЭС. Народу на ней подохло больше, чем деревьев в этом лесу. В восемьдесят восьмом труповозки гоняли по городу чаще автобусов.

– Погибло. – говорю я. – Это собаки подыхают, а люди гибнут.

– Смотря, что за люди, и какие собаки, братуха. – говорит Вован, и с размаху пинает подвернувшийся на дороге камешек.

– Неправильно это. – говорю я. – Не по-человечески.

– Ох, Лёха, Лёха. – напевает Вован. – Харэ быть полным лохом.

Схема подъёма от лохов-дембелей до конкретных авторитетов «по-Вовану» проще пареной репы. Даже проще лысой, ушастой репы самого Вована. Эта схема включает всего два понятия: «мы» и «они». Мы ничего им не должны. Пока мы ради них жрали соль морскую, они проманали страну. Так что это они перед нами в долгу. А «мы», кстати, заслужили не только чаёк с сахарочком, но и коньячок с кокаинчиком.

«И мы ничего ни у кого не отбираем, – говорит Вован. – А взымаем компенсацию». Вован говорит: «Просто берём своё, братуха».

Кстати, «они» – это вообще все вокруг.

Неправильно это, не по-человечески. Но когда твой друг, с которым ты внатуре съел не один пуд морской соли, стелет настолько гладко, тебе невольно начинает казаться, что галимый разбой и бандитизм – вещи приемлемые. И даже правильные. Если хорошо подвешен язык, любое человеческое дерьмо можно выдать за идеологию.

А у Вована язык подвешен как надо. И он чешет и чешет им, не переставая. Заливается, точно соловей в той берёзовой роще, вдоль которой мы промахали уже, наверное, не одну милю. Наконец две колеи дороги огибают березняк и уходят на спуск, с которого открывается вид на посёлок, расположившийся в низине.

Несколько дюжин покосившихся, бревенчатых срубов с щербатыми заборами, да пяток кирпичных домов.

Дождавшись сумерек, спускаемся в низину. Топаем молча через посёлок, и почему-то крадёмся и озираемся, как жулики. А мы ведь просто идём за своей компенсацией.

Старинные монеты, иконы в золотых окладах, серебрянные стаканы и подсвечники. Ордена, медали и наградное холодное оружие царских времён.

Настоящее сельское Эльдорадо.

И всё это добро заныкано на чердаках и в подвалах. Запрятано в мешках за печкой. Затарено в сундуках под кроватью. Клад лежит и ждёт, только руку протяни. Но не забудь сначала убедиться, что хозяев нет дома, и по-тихому вскрой входной замок.

Вован выбирает кирпичный одноэтажный дом, в окнах которого не горит свет. Самый крайний в селе, почти у околицы.

На крыльце у входной двери Вован припадает к врезному замку. А я роюсь во вручённой мне сумке.

Шарю внутри неё рукой, нащупываю что-то увесистое. Достаю советский утюг на электропроводе в чёрно-белой тканевой оплётке. Разглаживает эта бандура, наверное, не столько нагревом, сколько весом. Тяжёлый, гад.

– Володь, – говорю я. – У тебя ведь даже тельняшка запостой мятая, как использованная жопошная бумага. Неужели ты утюгом умеешь пользоваться? А, Володь?

Повернув голову, Вован говорит через плечо:

– Шам ты Володь. – В зубах у него шпилька для волос. – Не пифди под руку, а?

Бросив сумку под ноги, говорю:

– Лучше б пожрать чего-нибудь спёр, внатуре. Что там с замком?

– Да это и не замок вовсе. – говорит Вован. – Так, щеколда от честных людей.

Новоиспечённый домушник толкает дверь, и она открывается с тихим скрипом.

– После вас. – говорит Вован, и лакейским жестом приглашает меня в темный дверной проём.

Внутри полумрак и тишина. Только где-то в глубине дома тикают часы.

Какое-то время мы стоим на крыльце без движения. Еле дышим, прислушиваемся – ни звука, кроме тиканья часов и урчания моего живота с голодухи. Поднимаю сумку, прохожу внутрь. Притворив за собой дверь, Вован крадётся следом.

Пройдя мимо кухни в единственную комнату, мы снова замираем и озираемся. Звук часов тут громче. Вон они, на серой стене. Старенькие ходики с маятником. Тикают как-то странно – с паузами, с перебоями и неравномерно. Неправильно как-то тикают.

Маятник будто стучит:

Точка, точка, тире – У

Точка, точка, точка, точка – Х

Стучит:

У-Х-О-Д-И-Т-Е

В полумраке мы смотрим по сторонам. Шарим глазами в поисках своей компенсации. Бродим взглядом по стенам в серой штукатурке, по низкому потолку с лампочкой на проводе, по вытертому паласу на дощатом полу.

Возле кровати у стены куча какого-то тряпья. В монашеской келье обстановка и то побогаче будет.

Вован подходит к столу возле окна. На столе клеёнчатая скатерть с орнаментом из прожженных дырок, и стакан в подстаканнике. К которому Вован тут же тянет лапу. Нашёл, блин, время чаи гонять.

– Лё-ё-ёха – шепчет Вован. – Он горячий.

– Какая удача! – говорю я в голос.

До меня не сразу доходит смысл Вовкиных слов, а когда доходит, я затыкаюсь, и начинаю крутить головой по сторонам. До меня доходит: хозяин дома – дома.

Верчу башкой, словно филин, и пячусь, как ссыкливый рак. Верчу, пячусь, спотыкаюсь обо что-то, и с грохотом падаю на дощатый пол всей своей стошкой веса. Вован шустро подскакивает ко мне, и, протянув руку, помогает подняться. Друг. Друг в беде не бросит.

Замерев, мы молча смотрим на старика, неподвижно лежащего на полу. А он смотрит на нас мёртвыми остекленевшими глазами. Его рот под щёткой седых усов застыл в оскале, показывая нам золотые фиксы.

Худая жилистая рука со старыми шрамами и поплывшей синей наколкой в виде якоря держится ладонью за грудь. Пальцы другой руки сжимают блестящую пластинку таблеток.

Молчание нарушает Вован:

– Не допил морячок свой чаёк с валидольчиком. Теперь самим искать, блин. – бормочет он под стук маятника часов.

Часы эти долбаные. В народе есть такая байка, что когда умирает человек, иногда останавливаются его наручные часы. Может, это относится и к настенным? Стрелки ходиков замерли на половине восьмого. Стрелки-то остановились, а вот маятник продолжает неровно мотаться. Неправильно это как-то.

Маятник будто бы стучит:

– · · · Б

· Е

– – · Г

Стучит:

Б-Е-Г-И-Т-Е

Засунув руки в карманы и опустив голову, Вован смотрит на трупак. А я не могу оторвать взгляд от стакана. Того самого, гранёного, в подстаканнике.

Я вылупился на него, потому что прямо у меня на глазах он взмывает со стола вверх, проносится по комнате, и зависает в воздухе у Вована за спиной. Прямёхонько на уровне его затылка.

Пребывая в полном афиге от этого зрелища, не могу издать и звука. Стакан, тем временем, словно подвешенный на невидимую нить маятник, плавно отлетает назад. И с размаху врезается со звоном Вовану в затылок.

Охнув, мой друг падает на четыре мосла. Пар поднимается от его лысой головы. Хоть в стакане был и не кипяток, всё равно неприятно. Вонзившиеся в бритый затылок стеклянные осколки – неприятно в двойне.

Тут же наклоняюсь к Вовану, и что-то проносится над моей головой, чиркнув по макушке.

Утюг из нашей сумки.

Пролетев над нами, он бахается об стену, отвалив от неё кусок штукатурки. Замерев на мгновение, утюг начинает двигаться в нашу сторону, волоча по полу пёстрый шнур. Эта железяка сначала медленно плывёт по воздуху, покачиваясь из стороны в сторону, словно маленький злобный кораблик на волнах, а потом резко ускоряется. Мы с Вованом еле успеваем шарахнуться в разные стороны с его пути. Не попав по нам, утюг прилетает прямо в голову трупака. Приземляется ему на лицо с хрустом и хлюпом. Бандура припечатывает голову покойника с такой силой, что один глаз у него лезет из орбиты, а второй вообще вылетает пробкой от шампанского.

Поднимаюсь на ноги, и вот тут-то утюжок меня достаёт. Он упарывает мне по голени. Кость хрустит, простреливая болью от бедра до кончиков пальцев. Ноге, наверное, кранты. Когда я падаю на колени, сраная железка достаёт меня ещё раз. Своим мыском он вмазывает мне прямо в солнечное сплетение. Пока я хватаю ртом воздух, утюг прикладывается своей подошвой по моему хлебалу. Перед глазами звёздочки, а удары с хрустами продолжаются.

В ключицу – хруст.

Под рёбра – хруст.

По яйцам… Ох… Лучше б ещё сто раз по рёбрам.

– Валим, братан, валим! – кричит Вовчик, и на четвереньках ползёт к выходу.

– Валим! – орёт Вован. Но, походу, валить сейчас будут его.

Утюжок, словно потеряв ко мне интерес и напоследок хлестанув шнуром по щеке, устремляется к Вовану.

Дверь захлопывается перед самым Вовкиным носом. Пёстрый шнур обвивается вокруг шеи беглеца и тянет прочь от спасительного выхода. Вован хрипит и сучит ногами, пока удавка волочёт его по полу. На середине комнаты утюг отпускает шнур с жертвы и принимается её гасить.

По голове, плечам и корпусу. Бешеный утюжок гладит Вовку по полной.

Металлическая блестящая подошва утюга – уже и не видно, что она металлическая. Сплошь облепленная кашицей из мозгов жмурика и лоскутов нашей с Вованом кожи. Покрытая волосками бровей и ресниц, она сочится нашей кровищей.

Вован даже не пытается сопротивляться. Лежит, раскинув руки, как тот мертвяк рядом с ним.

Утюжок зависает над лицом моего друга. Слегка подрагивая, будто примериваясь. А потом поднимается до самого потолка.

Сжав до скрипа зубы и захрустев поломанными костями, бросаюсь к Вовану, и падаю на него сверху. Накрываю его голову своим грудаком.

Только и успеваю почувствовать Вовкин шнобель, уткнувшийся мне в грудь, как получаю удар между лопаток. Только и успеваю подумать, что мне хана, как получаю ещё раз – по затылку. После этого уже ничего не успеваю. Вырубаюсь, и всё тут.

Неужели, пока мы были в море, летающие и мудохающие людей утюги стали нормой? Неправильно это как-то.

Сознание возвращается вместе с болью переломанных костей и ободранной кожи. А так же с уличной прохладой и голосом Вована:

– О! Очнулась спящая красавица! Даже целовать не пришлось!

Мы на улице возле этого проклятого старого дома. Вован сидит, обхватив руками голову, а я валяюсь на траве рядом. Приподнявшись на локтях, смотрю на закрытую дверь и говорю:

– А как… А где… Это… – распухший язык не очень хорошо слушается, да и мысли путаются в отбитой голове.

– Хрен его знает. – говорит Вован, отхаркивая кровь. – Сгинуло.

Отплевавшись, он говорит:

– Ты когда отрубился, меня эта херня за грудки хвать и давай трясти, как чёрт грушу. Тельник порвался аж до самого пупа. – Вован теребит немного надорванный ворот тельняшки. – А под тельником у меня что? Правильно, крест нательный у меня под тельником.

Поправляя маленький оловянный крестик на капроновой нитке, Вован говорит:

– Видать, смекнул этот хрен потусторонний, что на человека божьего наехал, вот и сдриснул по-шустрому. Испарился, как и не было. Вот, сука, что крест животворящий делает.

Вован пытается перекреститься, но как только касается пальцами разбитого лба, этот божий человек морщится и чертыхается.

– А из дома ты меня вытащил? – шевелю я разбитыми губами.

– Нет, блин, барабашка этот хренов тебя вынес, и аккуратно на травку положил. – отвечает Вован. – А ещё колыбельную спел. Такую вот: «Ох, Лёха, Лёха. Не будь ты полным ло…».

– Володь, – перебиваю я его. – Спасибо.

Вован пододвигается ко мне и приобнимает за плечи.

– Говно вопрос, брат. Брат в беде не бро-о-осит… – напевает он.

– Друг. – говорю я. – Там поётся: «Друг в беде не бросит».

– Друг, – отвечает Вован. – это брат, которого ты выбрал сам.

Вован улыбается. Несколько зубов выбито, нос на бок съехал, губы раздулись, как вареники, а он лыбится. Жизнерадостный такой парень - мой брат, которого я выбрал сам.

Продолжая улыбаться, он говорит:

– Видишь, даже от нечистой силы нас пронесло. Фартовые мы, братуха. Жопой чую.

Вован пытается высморкать свой расплющенный нос и тут:

«Больно мне, больно!» – это не Вован говорит, это песня. Там дальше ещё что-то про «Не унять эту злую боль!»

Песня эта звучит из чёрной бэхи, которая медленно катит по дороге вдоль посёлка. Авто, подпрыгнув на колеях, сворачивает в нашу сторону и тормозит возле дома. Фыркнув, глохнет двигатель, выключается песня, открываются двери. Почти синхронно.

И почти синхронно из машины появляются «трое из ларца». Я просто не знаю, как их по-другому назвать.

Три парня, примерно одинаковой комплекции и со стрижками, как у Вована. В одинаковых тренировочных костюмах чёрного цвета. На лицо вроде не близнецы, но всё равно какие-то одинаковые.

Не обращая на нас с Вованом никакого внимания, эти три спортсмена открывают багажник и достают разные штуковины. А именно: калаш, дробаш и бейсбольную биту.

Первый берёт обрез, второй – короткоствольный Калашникова, третий – дрын для американской лапты. Ну, теперь их хоть как-то можно отличить друг от друга. Вооружившись, троица строится напротив нас. Стоят, молчат. Топчут лакированными туфлями мокрую траву.

Тем временем, из машины появляются ещё двое. Седоватый мужик в малиновом пиджаке вместе с одним из давешних цыган.

Седой кивает в нашу сторону, потом смотрит на цыгу. Цыга кивает седому, седой кивает цыге в ответ. После серии кивков ромалэ припускает по дороге прочь, ещё быстрей, чем тогда по перрону. А седой мужик подходит к троице.

Он расстёгивает свой малиновый пиджак и уперев руки в боки, смотрит на нас.

Под полами у него виднеется портупея с пистолетом в кобуре. Шею обвивает золотая цепь, чуть тоньше якорной. На цепи висит крест такого размера, что можно на маковку небольшой церквушки установить. Похоже, тоже человек божий. Он говорит:

– Здоро́во, морячки!

– И вам не хворать. – подаёт голос Вован. И ему тут же прилетает короткая втычка торцом биты прямо в съехавший нос, от чего тот сворачивается на другую сторону. Я было подрываюсь, но меня притормаживает короткий ствол калаша, направленный мне в лицо.

– Не обижайся на Серёжу, морячок. – по-доброму так улыбаясь, говорит седой. – Он просто не терпит, когда меня перебивают.

В башке гудит, думать больно. Но я всё же пытаюсь осмыслить картину, которую вижу.

Треники с туфлями. Военное оружие в руках гражданских. Пиджак нежной, женской расцветки на мужике. Крест, как у попа с карикатуры. Реклама шампуня на каждом шагу, а все вокруг лысые. Это же какой-то бред наркоманский. «Театр абсурда», как говорила интернатская русичка. «Цирк с конями», как говорил наш лоцман. Это такие люди теперь считаются хозяевами жизни? Может, мы портом ошиблись, когда демобилизовались? И сошли в какой-то другой стране? Не могло же всё так изгадиться за три года. Неправильно это всё. Не по-человечески.

Мои думки прерывает седой:

– Меня зовут Евгений Вольфович, ребята. – говорит он, продолжая улыбаться.

Он говорит с такой поучающей интонацией, что кажется, вот-вот скажет: «Меня зовут Евгений Вольфович, ребята, и я ваш новый учитель…»

Но он говорит:

– Добропорядочные граждане Черноволжска и его окрестностей выбрали меня в качестве смотрящего за порядком в их любимом городе. – вещает этот Евгений Вольфович и прохаживается взад-вперёд.

Он говорит:

– Ввиду этого, я имею к вам вопрос. – и после этих слов внезапно переходит на крик. Ор такой, что с ближайших деревьев шумно срываются и улетают птицы.

Он орёт:

– На каком, сука, основании, вы заявились в мой город и прессуете моих цыган, оборзевшие вы черти полосатые!? – вопит седой на весь посёлок, брызгая слюнями.

Облаяв нас, он откашливается и возвращается к изначальному тону.

– А так же, я имею к вам ещё ряд вопросов. А именно - почему вы не представились смотрящему, то есть мне, по приезду в город? Что такие недоделанные гастролёры, как вы, забыли возле дома многоуважаемого Костыля? И это он вас так отделал, кстати? – продолжает иметь вопросы Евгений Вольфович. – Впрочем, спросим-ка у него самого. Шагом марш в дом, морячки.

– Может, не надо в дом? – голос Вована даёт петуха. – Может, лучше тут пообщаемся? Типа, на свежем воздухе.

Снова втычка битой по Вовкиному носу, и тот снова меняет положение. Такими темпами нос у него скоро отвалится нафиг.

Третий добавляет Вовану битой по затылку и отвешивает пинка. Сверкая следом от туфли на заднице, мой друг скрывается в дверном проёме.

– Ты, бычара, следом. Быстро. – говорит седой, тыча в мою сторону пальцем со здоровенной золотой печаткой.

Первый со вторым направляют на меня стволы.

Эти три лысых поросёнка вместе с их седым волчарой – я бы их голыми руками переломал влёгкую. Но опыт подсказывает, что будь ты хоть трижды накачанный бугай, летающая железяка тебя по-любому достанет. А пуля – офигенно быстрая летающая железяка. Даже пошустрее утюжка будет, хоть и поменьше. Поэтому я кое-как прыгаю к дому на одной целой ноге.

– Я сказал, быстро. – рычит седой волчара мне в спину, и я ускоряюсь.

Очень быстро прыгаю.

Ещё быстрее, чем я прыгал, нас с Вованом вяжут внутри дома. Меня пристёгивают наручниками к трупаку. Рука к руке. Вована же привязывают к стулу со спинкой.

На столе у окна вместо стакана теперь стоит включенный в розетку утюг. Спокойно так стоит, не дёргается. Мозги мертвяка и наша кровяка на его подошве начинают тихонько шипеть.

Седой ходит туда-сюда по комнате, потирая ладони. Каша на утюге шкварчит и брызгается.

…Меня зовут Евгений Вольфович, ребята. И я сейчас буду вас учить…

– Вы, крысята водоплавающие, сами-то хоть знаете, кого вы зажмурили? – спрашивает он.

– Да сам он зажмурился – голос Вована снова даёт петуха. – Ну, как зажмурился. Глаза-то у него открыты были.

Седой берёт с края стола прилетевшее туда глазное яблоко мёртвого деда и держит его двумя пальцами.

– Ну да – говорит он, глядя на глаз. – Действительно, открыты. Прямо на выкате. У кого хочешь зенки из орбит вылезут после общения с утюгом. А вы, морячки - беспредельщики и отморозки, однако. Уважаемого вора утюжком пытать, как терпилу опущенного.

Сжав с хлюпом глаз в кулаке, Евгений Вольфович смотрит на нас. С этой своей добренькой улыбочкой он говорит:

– Я имею к вам всего один последний вопрос. Где. Костыль. Спрятал. Общак? – цедит он по словам.

Связанный Вован заёрзал на стуле и зашмыгал кровавыми соплями в свёрнутом носу.

– Нам-то откуда знать? – гундит он. – Костыль-шмастыль, общак-шмобщак. Мы вообще не при делах тут.

– Дима, – говорит седой первому. – Ты только посмотри, какой помятый морячок. Погладь-ка его немножко, пожалуйста.

Первый кладёт на стол обрез и берёт утюг. Задирает Вовану тельняшку до груди и прикладывает к его животу раскалённую подошву утюга.

Вован орёт высоко и с надрывом, выпучив глаза в потолок. Вован орёт, а в воздухе воняет палёными волосами.

Это голова у Вовки лысая, а всё остальное – обезьяна обезьяной. Под тельником у него знатный шерстяной ковёр.

Когда этот ковёр прогорает под подошвой утюга, на смену вони жжёной волосни приходит запах жареного мяса, заполняющий всю комнату.

Думать о еде, когда поджаривают твоего друга – это неправильно. Но блин, как же аппетитно пахнет «Вован-на-гриле».

Я кричу:

– Да не в курсе мы делов ваших! Сказано же вам по-человечески!

Седой вскидывает бровь.

– А ты говорить умеешь, бычара? – изображает он удивление и поворачивается к третьему. – Серёж, выключи звук у этого дауна.

Бита рассекает воздух и по касательной вмазывает мне прямо по носу. Страйк, или как там у америкосов это называется? Хряснуло так громко, что аж Вован перестал орать. Своей щекой чувствую свой же собственный нос, примятый к ней. Шнопак свёрнут, как у Вована.

Когда ослепительная вспышка боли немного отпускает, я гундошу, повернувшись к Вовке:

– Володь, пока мы палубы драили, у нас в бейсбол начали играть, прикинь.

Шутку никто не оценил. Особенно третий. Он поднимает биту над головой и с размаху опускает её прямо на мою поломанную ногу.

Я зажмуриваюсь и напрягаюсь всем своим побитым телом. Мысленно приказываю себе не орать. Но боли нет. Бита замерла, только чутка коснувшись штанины.

Поросята дружно хрюкают, хихикают. Волчара тоже сипло смеётся. Он говорит:

– Ссышь, когда страшно, даун?

Снова повернувшись к Вовану, говорю:

– Володь, а играть-то они не умеют нифига. Замах вообще никакущий.

Только и успеваю боковым зрением заметить, как бита вновь рассекает воздух, повторяя траекторию.

Хруст костей. Звук, который стал почти привычным за последние полдня. С этим звуком тяжёлая деревяшка доламывает голень посередине. Прорвав кожу, а заодно и штанину, наружу вылезает белая кость в красных прожилках.

Плакать – это не по-пацански. Я обоссываюсь от боли, но изо всех оставшихся сил стараюсь не зареветь.

А вот у смотрящего на меня Вована из глаз побежали прозрачные ручейки по перемазанным в крови щекам.

Зато всем остальным в этой комнате очень весело. Волчара наклоняется к Вовану.

– Ну-ну, мальчик. Ты чего это? – сюсюкает он. – Дим, смотри - морячок наш расплакался. Утри слёзки ему.

Утюг прикладывается к Вовкиной щеке. Под его оглушительные вопли комната вновь наполняется запахом жареного мяса.

Злобный невидимый барабашка, или что это такое там было – он метелил нас на славу. Не просто избивал, а ушатывал на глушняк. Явно старался, чтобы мы побыстрее сдохли. Но эти четверо… Они не торопятся нас зажмуривать. У них другие желания. Вернее даже сказать, наклонности.

Первый, пока утюжит Вована, грызёт ногти и заливает дощатый пол слюнями из приоткрытого рта. Второй, не переставая, дёргает затвор автомата. Облизывается, как дитё, которому мороженку показали, и переминается с ноги на ногу. Словно его знобит или в туалет хочет. Третий вообще биту свою окровавленную так и наглаживает ладонью. Прямо наяривает. А у самого стояк под трениками топорщится.

Эти лысые отбитые поросята нас не просто пытают. Они ловят неслабый такой кайф от процесса.

Седой тоже от своих шнырей не отстаёт. Бегает с красной, потной харей туда-сюда по комнате. Ну чисто, внатуре, как волчара мечется. А взгляд у него точь-в-точь как у Вована, когда мы в самоволку навещали портовый бордель.

Удивительно, как эти выродки нас ещё не отпетушили. Хотя, они могут нас оприходовать и после того, как завалят. С них станется.

…Меня зовут Евгений Вольфович, ребята. И сейчас я вашим мёртвым жопам устрою такое, что у вас на том свете очко заболит…

А то, что нас завалят – это факт. Вряд ли уже выйдет добазариться по-человечески.

Словно подтверждая мои думки, волчара говорит:

– Ладно, хорош с вами базарить. В подпол шагом марш, морячки. Быстро!

В подвале Вовану достаётся лопата, а нам с мёртвым дедом удобные места возле холодной кирпичной стены. С отличным видом на землеройные работы.

«Роет себе могилу». Каждый хоть раз это слышал. Но не каждый хотя бы раз это видел. Жуткое и жалкое зрелище.

Ясно же, что тебе кирдык, но ты копаешь. И плюнуть бы, бросить это занятие, умереть по-пацански, но ты всё равно копаешь. Уже и надежды-то никакой не осталось, но ты продолжаешь копать. Остаток твоей жизни сейчас измеряется вовсе не в минутах или секундах. А в комьях земли на ржавом полотне старой совковой лопаты. И всё, что ты делаешь в этот остаток жизни - это облегчаешь жизнь своим убийцам. Ты копаешь.

По правде сказать, первую могилу Вован выкапывает, скорее всего, для меня. Ему-то она великовата будет. Длинная, широкая, с ровными стенками. Постарался для друга.

А вот на своей яме Вовчик уже подустаёт и начинает тянуть резину. Всё пытается надышаться перед смертью.

Те, кто работал на скотобойне, могут рассказать, что когда корову гонят на забой, она начинает странно себя вести. Упирается, пятится. Протяжно мычит, жалобно вращая большими глазами. Вроде как понимает, что приближается конец. Упираться-то упирается, а всё равно идёт скотинка, и подставляет рогатую голову под молот забойщика.

Вот и Вован сейчас упирается. Поддевая всё меньше и меньше земли.

Лопата уже не втыкается в дно ямы. Вован прыгает на ней всем весом – без толку. Будто упёрлась во что-то. Совсем мой братуха обессилел.

Он бросает инструмент на гору выкопанной земли.

– Евгений Вольфович – говорит Вован. – Можно сказать? Типа, последнее слово. Разрешите?

«Можно сказать». «Разрешите». Ещё бы руку поднял, как школьник.

Вован гундит и хлопает глазами глупого телёнка перед забойщиком. Забойщику такое нравится. Чисто по-волчьи оскалившись, он разрешает:

– Хрен с тобой, морячок. Давай. Приколи пацанов напоследок.

И морячок прикалывает. Морячок рассказывает:

– Был у меня в детстве пёс. – говорит Вован. – Вернее, не у меня, а у деда. Сторожевой алабай по кличке Пират. Я с утра до вечера только с ним и возился. Лучший друг мой. Любил я его до одури. Но вот однажды я по-малолетней дурости полез к Пирату в будку. Ползу такой на четвереньках, башкой вперёд: «Пират, Пират! Выходи гулять, пёсик!». И тут – клац! – клыками по голове. Не затрепал, не порвал, так, царапнул слегка. Не знаю, с перепугу или чего. Ну я в рёв, конечно. Ору, плачу. А Пират из будки вылез и давай к земле припадать. Скулит, хвост поджимает. Потом вскакивает и морду мою маленькую заплаканную вылизывает. Вроде как извиняется: «Прости, друг. Попутал я».

Тут дед из дому появляется. И сходу даёт мне люлей, за то что я нюни распустил, как девка. Пока меня дед мудохал, пират тихо рычал. Рычал, рычал, да как тяпнул деда за руку. Нормально так кожу подрал. Впрягся за меня, значит дружище.

Дед долго не думал. Даже руку не перевязав, взял ружьё из дому, и схватив Пирата за ошейник, потащил к околице.

Я опять реветь. «Деда, деда! Не надо деда!». Плачу навзрыд: «Не убивай Пирата, деда! Я что хочешь сделаю, только не убивай!».

Дед нахмурился, усами пошевелил и говорит: «Ладно, щенок. Давай добазаримся. Ты будешь делать любую работу, что я дам. Год будешь впахивать беспрекословно. Тогда псину не трону. Согласен, щенок?»

– Ой, морячок, – перебивает Вована седой. – Давай лучше я тебе историю расскажу.

Он достаёт из кобуры пистолет. Блестящий такой, здоровый. Настоящая пушка. На стволе английскими буквами написано «ДЕСЕРТ» и что-то там ещё.

М-м-м, десерт… До чего стрёмно подыхать голодным.

– Спрашивали мы тут намедни с одного терпилы за долги. – размахивает стволом седой. – Взымали компенсацию, так сказать. Но общались мы непосредственно не с ним, а с его женой беременной. А терпила смотрел. Так вот. Дима предложил в жену паяльник горячий засунуть. А Серёжа предложил засунуть холодный, и только потом его включить. Мол, так интересней будет. Вот какая дилемма. Чуть не подрались Дима с Серёжей. Ребята, говорю им, не ссорьтесь. Это ведь баба, у неё ж две дырки. Можно в каждую по паяльнику засунуть. Еле успокоил их, представляешь?

Седой берёт свой пистолет за ствол. Сжимает его на манер молотка.

– В связи с этим я имею к тебе вопрос, морячок. – говорит он, и с размаху бьёт рукоятью пистолета прямо по бедному Вовкиному носу. И ни хруста, ни хлюпанья. Там ломаться уже нечему. Звук такой, с которым мясо отбивают – ШМЯК!

Седой наклоняется к осевшему на колени Вовану, и орёт ему в лицо:

– Ты кого удумал разжалобить, мальчик? Белый, сука, Бим, чёрное, сука, ухо! – снова рукоятью в нос.

– Не тех, – ШМЯК!

– Людей, – ШМЯК!

– Ты, – ШМЯК!

– Решил, – ШМЯК!

– Растрогать! – ШМЯК!

ШМЯК! ШМЯК! ШМЯК!

Говорят, матёрый забойщик отправляет бурёнок в коровий рай с одного удара молота промеж глаз. Быстро и почти безболезненно.

Телёнку Володьке с забойщиком не повезло. Может, оно и к лучшему, что Вована сейчас зажмурят. Жить с такой лепёхой вместо носа – да ну его нах.

– Я не разжалобить хотел, – хрипит Вован. – А добазариться. По-человечески.

Протерев белым носовым платком свой пистолет, волчара наконец берёт его в руку, как пистолет. Передёргивает затвор, снимает с предохранителя, направляет Вовану в голову.

– Всё, морячок. – говорит он. – Приплыли.

– Упокоение! – вдруг как закричит Вован. – Упокоение! И крест! Крест будет! – орёт он во всё горло.

Не выдержал пацан. Поехал-таки крышей напоследок.

– Не будет тебе креста морячок. – сказал седой.

И грохнул выстрел.

Выстрел грохнул, но дырок у Вована в голове не прибавилось. Пуля прошла рядом, царапнув по ошпаренной щеке, и попала в кирпичную стену за Вовкиной спиной.

В момент выстрела что-то мелькнуло в воздухе. Что-то крутанулось, пронеслось между Вованом и седым.

На землю падает блестящий пистолет, пуская дымок из ствола. Рядом с ним попадали какие-то макароны. Четыре такие толстые, переваренные макаронины. И на одной из них надет золотой перстень-печатка. Эти макаронины с бурыми комочками земли, похожими на тушёнку – ну чисто внатуре, макарошки по-флотски. Сверху на это всё брызнуло красным. Макарошки по-флотски, буржуйский вариант – с кетчупом.

Видать, сейчас я хочу жрать больше, чем жить.

А седого словно и не волнует, что ему оттяпало пальцы. Лопата, которая это сделала, занимает его внимание гораздо больше. Он уставился на неё, как кролик на удава. Но она и вправду чем-то напоминает змеюку. Повисла вертикально в воздухе, полотном вверх как кобра, расправившая свой капюшон. Раскачивается из стороны в сторону перед носом волчары, который превратился в обгадившегося крола.

Лопата резко опускается вниз, и с глухим звоном прикладывается полотном плашмя по седой башке. Поднимается, и снова со звоном опускается. И ещё раз.

Когда лопата в очередной раз взмывает вверх, раздаётся выстрел. И полотно, перемазанное в крови с прилипшими седыми волосами, покрывается решетом маленьких сквозных дырочек.

Первый стреляет по лопате ещё раз с другого ствола обреза. Но почти в молоко. Только пара щепок отрывается с черенка.

Перезарядить – единственное, что успевает сделать первый, перед тем как железное остриё оказывается у него во рту, делая улыбку всё шире и шире. Рывок – и первого припечатывает к стене с такой силой, что лопата, перерубив его голову пополам, вонзается в цементный стык между кирпичами.

На воткнувшемся в стену полотне, как на противне, лежит половинка лысого колобка и удивлённо хлопает глазами. А туловище с нижней частью головы сползает по стене, раскрашивая кирпич красным. Когда тело оседает на землю, пальцы конвульсивно спускают курки, и обрез шмаляет дуплетом с двух стволов.

Второй роняет непригодившийся калаш, и схватившись за развороченное дробью брюхо, падает в яму. Второй поросёнок легко отделался. Третий на очереди.

А третий красава, храбрится. Держит биту двумя руками, как меч. Ну чисто русский богатырь, готовый биться с силой нечистой. Да только сила эта вдобавок бесплотная и невидимая. И она, вырвав биту из богатырских рук, вмазывает торцом ему в нос. Так же, как он сам вмазал Вовану при знакомстве. Пал богатырь. На спину. И нечистая сила тут же принимается использовать спорт-инвентарь не по назначению.

Бита хлабучит третьего по голове плашмя и торцом, плашмя и торцом. Прямо пляшет у него на голове, которая стремительно превращается в фарш. Обдавая стены подвала кровью, зубами, волосами, мозгами и прочим, из чего состоит голова. Аут, или как там это у америкосов называется.

От взмахов бешеной биты раскачивается лампочка, свисающая на проводе с потолка. Свет выхватывает из полумрака то колобка на лопате, то лепёшку, которая только что была головой. То дрыгающиеся ноги в лакированных туфлях, торчащие из ямы. Второй, кстати, не так уж легко отделался.

А эти три поросёнка держались молодцом. Зажмурились по-пацански, ни звука не проронили. В отличие от их волчары, который тихо поскуливая, ползёт куда-то на четвереньках. Покрытая мозгами его подопечного, бита устремляется следом.

Невидимая сила вжимает седую голову в пол, а затем рвёт ремень и штаны на заднице, оголяя бледные дряблые ягодицы. Длиннющий толстенный дрын приближается к жопе загнутого раком смотрящего. Который кряхтит и брыкается из последних сил. И который сейчас очень сильно пожалеет, что извращенцу-барабашке не попался предмет потоньше. Хотя бы паяльник. Пусть даже включенный в розетку.

Без пяти минут опущенный авторитет ухитряется-таки целой рукой подобрать пистолет с земли. Он говорит:

– Хрен тебе! – и засовывает свой «десерт» в рот.

А потом добавляет свои мозги к обстановке подвала. Умно. Волчара, а хитрый как лис.

Дрын, словно огорчённый тем, что у него не вышло поработать карающим самотыком, несколько раз лупит авторитетский труп по остаткам затылка. После чего разворачивается к нам – обляпанным кровищей и вкрай одуревшим от происходящего морячкам.

Когда бита поднимается надо мной, я уже ничего не чувствую. Даже страха. Разве что завидую хитрожопому дохлому волчаре. Я готов сдохнуть по-пацански, с поднятой головой.

И тут снова по-петушиному заголосил Вован:

– Не его! – орёт он. – Его не надо!

Зависшая под потолком бита падает мне на голову. Не бьёт с размаху, а именно падает. Словно эта одержимая деревяшка вдруг стала обычной. Слегка стукнув меня по лбу, она сваливается на землю и замирает. И… И всё. Больше ничего не происходит. Только засевший в яме Вован осторожно высовывает наружу свою лысую ушастую голову.

– Володь, – говорю я. – Тебе ещё две могилы рыть, братуха.

***

Безымянная могила на пригородном Черноволжском кладбище, если смотреть со стороны, и не могила вовсе. Ни памятника, ни креста. Даже таблички никакой нет. Только делянка земли, заросшая травой, обнесённая простенькой ржавой оградкой. Возле этой ограды я и сижу, примостив зад на лавочку.

Вздымая облако пыли, напротив меня останавливается чёрный Гелендваген со столичным номером ЕКХ.

Из водительской двери выходит бугай в чёрном деловом костюме, и сложив руки на уровне паха, встаёт у авто.

С переднего пассажирского выходит ещё один такой же бугай, и открывает заднюю дверь. Из которой чуть ли не вываливается пузатый лысый мужичок с бутылкой в руке. Мужичок этот идёт, пошатываясь, в моём направлении, широко разведя руки в стороны, словно собирается обнять не только меня, а вообще всех и каждого. Настоящий слуга народа в помятом костюме за полтора ляма.

Я тоже развожу руки в стороны ему навстречу:

– Володь, неужели все деньги из госбюджета на людские нужды уходят, и бедному чиновнику даже на утюг не остаётся? – говорю я. – Тебе утюг подарить? Ты скажи только.

– Давай лучше отпариватель. – говорит Вован, заключая меня в объятья и похлопывая по спине. – Не надо утюга.

После приветствий Вован, как всегда, протягивает мне бутылку с XO на этикетке. Я, как всегда, отказываюсь. И мы как всегда, молча пялимся на могилу. Думаем о своём, вспоминаем. Хотя такое, конечно, хрен забудешь.

В этот раз молчанку Вован, всё-таки прерывает.

– Лёха, братуха. – говорит он. – Сегодня уже двадцать лет как. Может, побазарим? Или у матросов нет вопросов?

В ответ я напеваю:

– Друг в беде не бро-о-осит, – фальшивлю, как пьяная шмара в караоке. – Лишнего не спро-о-осит.

Вован смеётся, отхлёбывает коньяка и высмаркивается. На носовом платке красные следы. Последствия вынюханных килограммов колумбийского кокса. Официально для общественности – подорванное Черноволжской катастрофой здоровье.

Высморкавшись, Вован вытирает платком нос, который благодаря толпе пластических хирургов, похож на нос. А вот ожог на щеке никуда не делся. Кожа словно пожёванная. Помятая, как его пиджак. След мутного криминального прошлого. Официально для общественности – боевое ранение, полученное во время доблестной службы родине.

Такие вот люди до сих пор считаются хозяевами жизни. Если ты думаешь, что девяностые закончились - оглянись вокруг и подумай ещё раз.

Этот хозяин жизни достаёт из кармана своего пиджака, сшитого на туманном альбионе, пирожок, зажаренный в придорожной Черноволжской кафешке. Он ещё раз отпивает и закусывает. Я смотрю на землю внутри ограды и говорю:

– Ты бы хоть табличку какую-нибудь поставил, в конце концов. А то как-то…

– Не по-человечески. – заканчивает за меня Вован. – Ох, Лёха, лучше б ты и дальше молчал.

Вован возится с лацканом пиджака.

– Ща. Будет табличка. – он отцепляет депутатский значок в виде триколора и шкрябает им по ограде.

Вован выцарапывает тире. Выцарапывает точку. Ещё одну. Он выцарапывает:

–·· · –·· –· ·– ···· –··· ·––– –· ·– –·· · –

Д-Е-Д-Н-А-Б-У-Й-Н-А-Д-Е-Т

– Пойдёт такая табличка? – говорит мой друг Вован. Официально, для общественности – Владимир Михайлович Костылёв.

Сейчас-то Вован широко улыбается, сверкая винирами. А когда утюг приложил меня по затылку и невидимая рука оттащила моё тело в сторону – тогда Вован совсем не улыбался. Когда утюг завис у него над головой – ему было не до смеха.

Утюжок висит, а Вован голосит:

– Дед! Не надо, дед!

Утюг замирает.

– Неужто не признал? Дед, ты завсегда суровый мужик был, но валить родного внука – это уже не по-понятиям!

Утюг не двигается.

– Мой косяк, что хату твою выставлять полез, но я искуплю, дед. – продолжает переговоры с утюгом Вован.

Утюг не шевелится.

– Тебе ведь по-любому что-нибудь нужно, раз ты всё ещё тут, дед. Давай добазаримся.

Утюг стукает по полу три раза. Два коротких, один длинный. Утюг стучит:

Точка, точка, тире – У

Точка, тире, тире, точка – П

Стучит:

У-П-О-К-О-Е-Н-И-Е

– Дед, – говорит Вован, не сводя глаз с утюга. – Тебе может карандаш с листочком? Меня морзянка так заманала за три года…

Утюжок не сильно, но ощутимо даёт Вовану по лбу.

– Ладно, ладно! – прикрикивает Вован, выставив руки перед собой. – Излагай, дед!

Утюг стучит:

– – – О

– Т

Стучит:

О-Т-П-Е-В-А-Н-И-Е

Стучит:

К-Р-Е-С-Т

– Всё понял, дед. Божьего человека похоронить по божьим обычаям. Всё сделаю, дед. Всё будет.

Утюжок замер на полу.

Скривив рожу, Вован ковыряется в затылке.

– Вот только это, дед, – морщится он, и вынимает из кожи осколок стакана – Похороны – дело не дешёвое. А у дембеля, сам понимаешь, как у латыша – хрен да душа. – окровавленная стекляшка летит на пол.

Утюг не двигается.

Вован продолжает вынимать осколки и накидывать аргументы.

– Ты ведь помер, дед. С тебя не спросят уже за сохранённый общак. А тебе он накой? В гроб положить? Так у тебя и гроба-то нет. Ну пока нет. Пока я не организовал всё. Понимаешь, дед?

Вовкин дед. Это тот дед, который лупил его всё детство. Дед, от которого Вован сбежал и бродяжничал до самой армии. Тот самый дед, который даже после своей смерти чуть не прибил собственного внука. Это вот с этим потусторонним дедом пробует добазариться обнаглевший внучок. Наглость, внатуре - второе счастье.

Вован повынимал уже целую гору осколков из затылка – стакан можно заново собрать. Утюжок не двигается, Вован говорит:

– А если ты подскажешь, где общак запрятал, я тебе не то что гроб, я тебе такой мавзолей отгрохаю – Ленин от зависти ещё раз сдохнет. Отвечаю, дед.

Вован уже не добазаривается. Он разводит на бабки призрака.

Утюжок ожил, зашевелился. Он бахает по полу:

П-О-Ш-Ё-Л-В-О-Н-Щ-Е-Н-О-К

Повторять Вовану не надо. Не сводя взгляд с утюга, он кое-как вытаскивает мою тушу из дома.

Когда лопата с глухим стуком упёрлась во что-то твёрдое, зарытое в земле, Вован сразу смекнул, что этот стук неспроста. Деревянный ящик или сундук – тот самый схоронённый воровской общак. И вот тут-то Вован и решил сыграть во все ворота. И первый раз в жизни жопный нюх его не подвёл. Золотишко из этого пиратского клада до сих пор на нас работает.

Это было тогда. А сейчас Вован кормит пирожком приблудного кладбищенского пса. Кобель одним махом сжирает мясо своего соплеменника, зажаренное в тесте, и ложится у ног своего кормильца.

– Володь, – говорю я. – Ну а крест? Ты же ему обещал. Вы же добазарились.

Почёсывая мохнатое брюхо пса, Вован рассказывает, что целый год впахивал, как крепостной. И никогда в жизни, ни до, ни после, больше так не пахал. А когда вышел срок уговора, дед вывел Пирата за околицу и пристрелил. Прямо на глазах у маленького заплаканного пацанёнка. «Запомни, щенок, – сказал Вовкин дед. – Не верь, не бойся, не проси».

Слушая воспоминания своего друга, я протягиваю руку над оградой. Сначала ничего. А потом невидимые ледяные иголочки пронзают кожу. Кисть обдаёт холодом, словно в морозилку засунул. Я поспешно отдёргиваю руку. Вован ухмыляется и говорит, глядя на ограду:

– Ты на месте, старая ты сволочь потусторонняя? – он смачно харкает на могилу. – Без креста и отпевания до Страшного суда тут будешь сидеть, понял?

– Володь, – говорю я, потирая ладонь. – Ну всё равно же как-то не по-человечески.

– Знаешь, – отвечает Вован, продолжая гладить прибалдевшего пса. – Мне тут одна эскортница сказала, что человечность определяется не по тому, как мы обращаемся с другими людьми. Человечность определяется по тому, как мы обращаемся с животными.

– Какие путаны пошли образованные, – говорю я. – Настоящие институтки.

Вован смеётся.

– Не знаю, где она это вычитала, но мысль дельная. Ты подумай над этим. Может, вместо того детдома, что ты решил построить, приют для животинок забабахаем?

Вован опять ржёт, поймав мой взгляд.

– Там с землёй проблемы, кстати. – стараясь не быковать, говорю я. – С кадастром какой-то геморрой и муниципальщики возникают.

– Говно вопрос, братуха. – Вован хлопает меня по спине. – Добазаримся. Жопой чую.