Острая грань человечности

Узник находился в камере один; стоял с закрытыми глазами, подставив небритое лицо первым солнечным лучам, что проникали в холодное помещение через зарешеченное окно. Он вспоминал Софи́, их завтраки на застеклённой веранде с видом на цветущий сад, минуты утреннего покоя.

Зазвонили колокола. Узник вздрогнул и перекрестился. Лязгнул засов, и отворилась железная дверь. В проёме показался капеллан. Если бы не чёрная сутана с белым воротничком, его можно было бы принять за измученного каторжным трудом заключённого: обессиленный, осунувшийся, бледный.

— Могу ли я войти?

— Вы ведь всё равно войдёте, — равнодушно бросил узник.

— Позвольте представиться, моё имя Жозе́ф. Вы отказались от исповеди, но я пришёл, чтобы побыть этим утром с вами.

Узник молча смотрел в окно.

— Вас зовут Эже́н? — спросил святой отец.

— Человек с этим именем умер в день, когда убили его дочь.

— Да упокоится невинная душа в мире Господнем. Примите мои соболезнования. Сын мой, позвольте себе пережить скорбь утраты.

— Сегодня я отправлюсь в ад. Пусть этот мир катится туда же. На этом всё, прошу меня оставить.

Узник отмахнулся, прогоняя незваного гостя — на кандалах загремела цепь. Жозеф не двинулся с места.

— Могу ли я узнать, как это произошло? — не сдавался он.

— Отец, что вы желаете услышать? Покаяние? Если бы мне каким-то образом выпал второй шанс — убил бы снова. Без сожаления.

— И это придаёт вам сил?

— Это делает меня честным. Я отказываюсь притворяться перед Богом. Прощения просить не стану.

— Исповедуйтесь не ради прощения. Избавьтесь от огня, что губит вашу душу. С покаянием приходит очищение.

— Очищения ищут грешники.

— Убийство — это грех.

— Убийство убийцы — это справедливость!

Отец Жозеф судорожно закашлялся в платок, затем поспешил его спрятать. Узник заметил на светлой ткани алые пятна крови.

— Вы больны?

— Белая чума не щадит никого.

— И праведников? — спросил он и тут же осёкся. — Простите, святой отец.

— Эжен, я такой же грешник, как и вы. Семь лет назад пришла болезнь, и я обратился к вере. Семь лет минуло, но ваш покорный слуга здесь. Что это, как не Божий замысел?

— Замысел в том, что все мы смертники.

Отец Жозеф измученно улыбнулся.

— Стыдно признаться, — произнёс он. — Порой я завидую приговорённым. Каждый вдох приносит мне страдание. И это длится без конца. Бог послал испытание, чтобы я искупил свои грехи.

— Страшное испытание. Я боюсь казни, святой отец.

— Вам нечего опасаться, — попытался приободрить священник и костлявыми пальцами поправил крест, висящий на шее. — Гильотина — гуманный метод, вы не почувствуете боли.

— Ошибаетесь, — возразил узник, сел на бетонную скамью и хмуро задумался. — Мне передали сообщение прокурора. Он позаботится об установке изношенного лезвия. Помирать мне в страшных муках.

Узник опустил голову. Священник подсел на скамью.

— Чем же вы так насолили прокурору?

— Убил его сына.

— Господь, помилуй душу грешную. Что вас к этому привело?

Узник пристально посмотрел на священника, будто хотел убедиться в том, что ему можно довериться. И заговорил:

— После смерти Софи я желал только одного — правосудия. Преступника арестовали. Его должны были приговорить к смертной казни, но вмешался папаша прокурор, воспользовался связями. Свидетелей сочли ненадёжными, мои показания надуманными — убийцу освободили. Я пришёл в бешенство! Мной овладела жажда мести: не помня себя, я отправился домой, взял нож, подстерёг и прирезал мерзавца.

— Вы уверены, что прокурорский сын был виновен?

— Никаких сомнений. Софи отказалась с ним встречаться. Она была образованной светской дамой, любила танцы и пение, обучалась в консерватории. Вы бы слышали, как она исполняла Шопена. Публика замирала! Ей пророчили блистательное будущее… Если бы только не это ничтожество. Они познакомились на балу, и после он дважды навещал нас. Их беседы проходили в моём присутствии. Его галантность произвела на меня впечатление — подумать только! Но Софи всегда лучше разбиралась в людях. Она прямо сказала, что в продолжении знакомства не заинтересована. Тогда избалованный мальчишка показал своё истинное лицо: грозил неприятностями, грубил; я не стал выслушивать оскорбления и выставил его за дверь. Знать бы, что так всё обернётся... Стоило ли мне быть снисходительным и нанести визит? Побеседовать? Что теперь рассуждать? Он подкараулил, когда меня не было дома, и… я обнаружил её… моё бедное дитя.

Эжен отчаянно разрыдался. Жозеф приобнял его за плечо и больше ни о чём не спрашивал. Они сидели так какое-то время.

Когда Эжен успокоился, священник постучал в дверь и попросил воды.

— Не велено, — ответили ему через смотровое окно.

— Сын мой, будьте милосердны.

— Вы призываете быть милосердным к убийце?

— Старший надзиратель Анри, я призываю вас быть милосердным — к человеку. Эжен вины не отрицает и смиренно примет наказание. Разве глоток воды поколеблет правосудие?

Ответа не последовало. Отец Жозеф постучал ещё громче, отчего тут же запыхался. В камеру вошёл усатый мужчина в форме, с дубинкой на поясе, и передал кружку священнику в руки. Глядя на воду, Эжен сухо сглотнул: он не пил со вчерашнего дня.

Стражник уходить не собирался. Он бы наверняка помешал задумке Жозефа. Тогда святой отец отставил кружку на бетонную скамью и нарочно раскашлялся, не прикрывая рта, затем вынул окровавленный платок и демонстративно развернул. Это сработало — усатый спешно покинул камеру.

Из складок сутаны Жозеф выудил флакон, откупорил и вылил содержимое в воду.

— Что это?

— Лауданум. От кашля уже не помогает, но большая доза облегчит любые страдания. Пейте до дна.

Эжен жадно выпил всё до капли и почти мгновенно ощутил приятную слабость.

Объявились двое в форме.

— Пора, — скомандовал усатый.

Эжен суетливо стиснул Жозефа в объятиях, затем покорно проследовал на выход в сопровождении двух надзирателей.

— Эжен, — окликнул его священник.

— Да, святой отец?

— С Богом.

— С вашей помощью, Жозеф.

Двое вели Эжена по тёмным коридорам. Он чувствовал себя странно: испытывал одновременно щемящую сердце боль и огромную радость, как в день, когда при родах умерла его жена Шарлотта, и он держал на руках младенца — малышку Софи.

В конце тюремного коридора сиял ослепляющий свет. Зрение Эжена помутилось. Он с трудом разглядел среди теней Шарлотту и Софи в пышных платьях. Они обмахивались веерами и подзывали Эжена к себе.

— Я иду, мои любимые.

* * *

Рассветные лучи осветили мощёную площадь, деревянный помост, косое лезвие, опоры гильотины, возвышающиеся к небесам. Мальчишки в укороченных брюках и жакетах забрались на фонарные столбы, чтобы получше разглядеть, как лезвие отсечёт голову. Когда прозвенел утренний колокол, на площади уже было не протолкнуться. Рабочие в кепи, военные в фуражках, женщины в платках и беретах, мужчина с ребёнком на шее, месье с моноклями, мадам в шляпке — все ожидали казни.

Двое в форме завели смертника на помост по ступеням — он едва переставлял ноги. Когда ему дали слово, он промолчал и с трудом, щурясь от яркого света, посмотрел в небо. Его уложили на скамью головой между опор, защёлкнули на шее колодку, и палач спустил механизм. Лезвие опустилось. Ко всеобщему удивлению человек остался жив. Мальчишки на столбах застыли в изумлении. Поднялась волна недовольных возгласов. Человек закашлялся.

Пока палач освобождал лезвие и взводил механизм, приговорённый молча ждал своей печальной участи. И когда лезвие скользнуло вниз второй раз, прозвучал тихий металлической выдох. Толпа разразилась аплодисментами.

Той ночью кашель святого отца не мучил. Бывший гвардейский капитан Жозеф, ветеран Крымской и Франко-прусской войн, впервые за долгое время уснул спокойно. И уже не проснулся. Он попал в дивное место, где все были счастливы.

На улицах весеннего Парижа цветут магнолии. В воздухе витает запах свежей выпечки. По мостовой проезжают конные экипажи, гуляют горожане в цилиндрах и шляпах. Жозеф останавливается у входа в дом с высокими окнами, трижды стучит бронзовым дверным кольцом. Ему отворяет Эжен, гладковыбритый, напомаженный, во фраке и лакированных туфлях. Друзья обнимаются, проходят в залу и располагаются в креслах. Замечательная Шарлотта подаёт кофе с круассанами. Прекрасная Софи музицирует на фортепиано.